Метафилософия

Эссе раздела


Предмет философии


 

Смысл берклеанской контрреволюции


 

Суть рациональной философии


 

Антиэвристическая задача - главная задача философии


 

Философия в обращении дисциплины мышления на самое себя


 

Устанавливает ли философия запрещающие нормативы?


 

Проблема добротности средств философского категориального аппарата


 

Тенденция эрозии понятия «объективность»


 

Философская «традиция» - регрессионное начало, исходящее из самой «оценки оценки»


 

«Юбилейная речь» (к 100-летию выхода работы "Материализм и эмпириокритицизм)


 

Преонтологическая эпистемологическая ревизия


 

Три среды представления


 

Метод познания современного философского материализма


 

Рутаджизм - следующая стадия материализма


 

Мнимый «материализм» и вандализм в отношении когнитивной теории


 

Отличие вращателя потока от использующей легенду карты


 

Против скатывания прогресса онтологии в идиосинкразию


 

Упор на повествование - раскисшая колея философии


 

Под сенью феноменологической «простоты»


 

«Диалектика» - восставшее из тлена крестное знамение


 

Хвостизм противоречия и «Риторическая теория числа»


 

Антиэвристическая задача - главная задача философии

Шухов А.

Содержание

Если задаться идеей оценки объема «существующих знаний», то естественная бесхитростная оценка «вала» результатов познания - так или иначе, но утверждение - знаний «необъятно много». Или - объем знаний, не только накопленных за долгую историю познания, но, в последнее время, пополнивших корпус результатов познания по причине стремительного хода процесса научной революции - буквально «океан» знаний. Но подобному положению, увы, не дано означать, что и в объективном смысле знаний на деле «непомерно много»; или - если кому-либо дано думать, что количество знаний допускает определение способом простого подсчета, то эту идею вряд ли можно положить в основу объективной оценки. Здесь, конечно, невозможно исключение прямого подозрения, что непомерный объем доступных человечеству знаний, быть может, указание и на возможную «пробуксовку» такой существенной составляющей познания, как возможность типологической унификации. Тогда дабы выйти хотя бы на какую-либо перспективу осознания «масштаба» проблемы «количества знаний», и следует потратить не так уж много времени на краткий обзор примеров или не более чем иллюстраций.

В таком случае вполне уместный первый пример, сразу приходящий на ум - положение, когда современному ученому не дано представлять собой специалиста по отношению любой из проблем или отраслей его направления познания; присущая современности форма специализация ученого - рамки не более чем «подотрасли» направления познания. Тогда по отношению такого рода реальности и возможна оценка, что «узость специализации» притом, что это закономерный порядок вещей в отношении научного «ремесленничества», он равно и нечто вряд ли допускающее оправдание с позиций должной вооруженности ученого идеями теоретических концепций. Но в данном отношении пример ученого - никоим образом не «свой особенный» пример, напротив, любого рода практики, где компонент опыта - равно и нечто «объем осведомленности», - инженерное дело и медицина, агробиология всех видов, развитые формы социальных технологий, вплоть до военного дела, - это практики, построенные на выделении узкой специализации. Сходным же образом и порядок компоновки «справочной литературы» в некоей области опыта - это, с одной стороны, компиляция справочных материалов общего назначения, с другой - компиляция углубляющихся в специальную тематику материалов «узкой направленности». То есть специфика знания - любым образом реальность картины той существенной фрагментации, что не позволяет приведения множества фактически самостоятельных представлений к возможному «общему знаменателю».

Если «таковы факты» и если обрисованному здесь положению не дано исключать вероятности критической оценки, то - что именно на подобном фоне позволит определение в значении предмета равно и нечто «антиэвристической задачи»? В таком случае одним из вполне возможных вариантов постановки этой задачи и правомерно признание предложения идей отнюдь не заказанной здесь компрессии накопленного объема знаний. То есть - такая форма постановки задачи равнозначна идее, что при условии сохранения всего объема требуемой фрагментации все же, благодаря изменению способа донесения представлений могла бы открыться возможность и существенного сокращения объемов информационных данных. Второе равно возможное решение - то, что допускает оценку как «упрощение» или - придание большей регулярности картине мира. Или - здесь можно надеяться на возможность построения и такой композиции картины мира, что предполагала бы куда более легкую навигацию по образующим ее фрагментам и сюжетам, что и следовало бы из использования характерно рационализированных форм переходов из одних блоков составляющих эту картину содержательных данных в другие составляющие ее блоки.

Но если мы уже готовы осознать, что теперь располагаем пониманием «что может быть» предметом антиэвристической задачи, то - нам не помешает указание на то, что никоим образом не в состоянии составить предмета такого рода задачи. «Антиэвристическая задача» - никоим образом не критика псевдонауки, псевдознания, нравственных и философских доктрин, реалии подобного рода форм - никоим образом не проблематика данного типа задачи. Антиэвристическая задача - любым образом задача вторичной или «адаптивной» систематизации лишь прогностически достаточного знания или знания, что в той или иной мере «комплементарно» такого рода знанию. Гипотетические же формы представлений - никоим образом не тот материал, что можно было бы положить в основу исходных данных антиэвристической задачи. Философские доктрины - по большей части это проблема все же архитектоники мифологического пространства, хотя и не всякий раз такого рода проблема. Здесь следует понимать, что нарративная форма реализации философской концепции - никоим образом не единственная форма представления такой концепции как комплекса данных; хотя в развитие данного утверждения не избежать и обращения к целому ряду вспомогательных проблем, но не в этом суть. В данном случае вопросу дано заключаться лишь в том, что исходные данные антиэвристической задачи - теоретические положения и фактический материал, принадлежащий лишь корпусу прогностически достаточного знания.

Огл. Познание - роль интереса как основания постановки задачи

Конечно, в этих наших размышлениях нам вряд ли посчастливиться дойти и до собственно идеи решения антиэвристической задачи. Но, тем не менее, для нас возможен выбор и того плана действий, что и позволит признание как бы «подготовкой необходимых данных» для получения такого решения. И одна из проблем, существенных в данном отношении, - проблема специфики познания быть «заквашенным на интересе»; так, явлению дано бытовать, а познанию - не обращать на внимания на такое явление, поскольку это явление несостоятельно и в возможности предъявления такого качества, как способность «привлечения интереса». Хотя теоретической науке дано заявлять себя как стремящейся к охвату «полного спектра» явлений, относящихся к некоему роду реальности, но на деле она не преуспевает в преодолении и «высоты планки» в постановке вопроса, чем и дано оказаться лишь инициации или генерации интереса. В таком случае, какие же частные примеры и правомерно определять как возможное подтверждение данной оценки?

Положим, это и такой, казалось бы, «банальный до безобразия» вопрос как вопрос о том, «почему стекло прозрачно?» То есть физике дано знать различные подходы к характеристике «прозрачность вещества», причем наиболее характерный физике подход - объяснение прозрачности вещества однородностью структуры такого вещества. Или - если на как таковом стекле не сформирована матовая поверхность, или - стеклу и в толще его материала не дано содержать трещин или неоднородностей, то в этом случае стеклу дано обнаружить и свойство прозрачности. Но если взять два равно однородных вещества - металл и стекло, то одно из них, тем не менее, непрозрачно для электромагнитных волн светового диапазона, когда другое характерно прозрачно. В чем же различие между двумя этими формами? Самое любопытное, что одно время ни в какой доступной справочной литературе, ни посредством консультации у компетентных физиков невозможно было получить ответа на подобный вопрос. Подобное положение так и продолжало сохраняться до того момента, пока одному из ученых и не пришла в голову мысль объяснения природы прозрачности стекла посредством популярной лекции. В чем же тогда и дано заключаться физике явления «прозрачности стекла»? Дело в том, что верхние электронные оболочки различных веществ отличает разный уровень характеристики так называемой «запрещенной зоны». Если энергетический потенциал запрещенной зоны достаточно высок, то энергии фотона недостаточно чтобы при сообщении его энергии электрону перевести электрон на более высокую орбиту и тем самым передать энергию веществу. В этом случае фотоны не предполагают поглощения веществом и вещество прозрачно. Если же потенциал запрещенной зоны невысок, то фотон способен передать свою энергию электрону, тот - перейти на следующий уровень орбиты, и тем самым потоку излучения дано ожидать и поглощения веществом. Вроде бы, если «на пальцах», то все просто, но странным образом это никому не интересно и об этом до определенного момента нельзя было обнаружить даже и каких-либо сведений в литературе.

Но это один пример, «пример недоразумения», все же принадлежащий прошлому, но существует и другой пример, фактически того же свойства из разряда «явлений не привлекающих внимания», но - в этом случае пока что современный и при этом относящийся и к некой принципиально важной проблеме. Этот пример хотя и логически безупречен, но - не получил еще должной оценки со стороны физики, и потому мы придадим ему качество пока лишь не более чем гипотезы. По характеру сюжета, используемого для постановки этой задачи, мы дадим этому примеру имя «задачи о подарках», а если устранить сюжетную составляющую - то он представляет собой образец иллюзии «сокращения времени» появляющейся у движущегося наблюдателя, когда он судит о событиях, происходящих в некоем пункте. Или проще - если наблюдателю дано находиться в поезде, а некто иной с каждым встречным поездом, отправляющимся с определенной регулярностью, например, через час, отправляет наблюдателю подарок, попадающий ему в момент прохождения встречного поезда мимо поезда, на котором он едет, то эти подарки будут поступать к наблюдателю «не через час». Например, если подобрать «удобные условия» задачи, когда любой рассматриваемый поезд, и везущий наблюдателя, и встречные движутся с одной и той же равномерной скоростью, то наблюдатель будет получать подарки, отправляемые из стационарного пункта через час, теперь уже через полчаса. То есть - если такой наблюдатель не проанализирует картину критически, то у него возникнет иллюзия сокращения времени в стационарном пункте, откуда ему происходит отправка подарков. То же самое рассуждение легко повторить и в отношении подарков, отправляемых более быстрым транспортом вдогонку за наблюдателем, только в этом случае картина течения времени в стационарном пункте отправки подарков у подобного наблюдателя будет не сокращаться, а удлиняться. Эта картина событий странным образом похожа на ту, о чем так любят распространяться приверженцы идеи «парадокса близнецов», только в данном случае пример можно построить без ссылки на какие-либо экстремальные скорости. Но важно другое - если нам открыть простой задачник с задачами по физике или, быть может, по математике, то нам не найти там подобного рода задачи. Явно реальное явление «ошибки измерения времени», неизбежной у всякого движущегося наблюдателя, пытающегося судить о времени происхождения событий в некоем пункте по данным, доставляемым таким транспортом данных, как встречное или опережающее движение, просто не замечено физикой. Мы надеемся, что физика когда-либо, да составит свое суждение о подобном предмете, но нам важно другое. Имеют место и те реальные явления, что «настолько не привлекают внимания» науки, что выпадают из ее поля зрения. Или - в силу той же присущей ей ограниченности выбора объектов притяжения внимания наука и не в состоянии обнаружить полной объективности и непредвзятости в обстоятельствах выбора подлежащих ее решению задач.

Или, если дать себе право теперь уже и обобщения подобного положения, то познание таково, что ему дано охватывать далеко не весь возможный спектр явлений. Скорее всего, познанию и дано уделять внимание лишь неким «прагматически существенным» вещам, конечно, когда подобного рода «прагматикой» дано обращаться то и не только прагматике «практического свойства»; возможно, науке любопытно и нечто «не практическое», но не лишенное и качеств в известном отношении «эффектности». То есть - хотя наука и объективна, но и ее выбор предмета познания в известной мере не чужд влияния психологии.

Огл. Эмпиризм - «гармонизирующее начало» познания

Наш анализ предмета «эмпиризма» все же уместно начать с предложения и нашего собственного определения такого явления. «Эмпиризм», согласно присущим нам представлениям - любым образом выделение явления как нечто обособленного и не предполагающего отнесения к типологической градации. То есть «эмпиризм» - это осознание явления любым образом «как есть», но - не как нечто комплекса начал или привходящих, образующих некую данную комбинацию. Тогда посмотрим, как подобного рода «эмпиризм» можно иллюстрировать и неким возможным примером.

Положим, в качестве необходимой нам иллюстрации правомерно представление и таких двух известных примеров из истории познания, как факт изобретения вначале двигателя внутреннего сгорания, а через некоторый промежуток времени - то и изобретение дизельного двигателя. В некоем грубом представлении простому двигателю внутреннего сгорания дано отличаться от дизеля лишь способом воспламенения горючей смеси. Хотя если «копнуть глубже», то эти два устройства дано отличать и массе иных отличий, но так ли важны такие отличия? В таком случае возможен вопрос - если изобретателя и посещает идея двигателя внутреннего сгорания, то почему где-либо недалеко по времени его не в состоянии посетить и идея нечто похожей системы, но просто с иным способом воспламенения горючей смеси? Конечно, здесь при переходе от одной схемы работы системы к другой не обойтись и без существенных доработок как такового процесса или цикла, но разве невозможно признавать естественной ту мысль, что во многом похожей схеме дано принимать и несколько иной облик? Во всяком случае, явно странно, что изобретателей времени промышленной революции, быть может, не изобретателей наших дней, практически не посещала идея получения «параллельных» патентов на устройства, либо предполагающие незначительные изменения, либо - похожие по собственно принципу, но допускающие реализацию лишь при незначительной модификации. Или, с философской точки зрения, этим изобретателям и не дано было оценивать свои изобретения то и «под углом зрения типологической унификации». То есть - в их глазах явление выглядело лишь явлением «как есть» и не располагало возможностью тянуть за собой равно и шлейф типологической унификации.

Но проблему «эмпиризма» в таком варианте ее постановки, конечно же, сложно ограничить эпизодами прошлого. Здесь вполне уместно и представление данных о «путях прогресса» в области современных технологий, когда от одного до следующего «вроде бы похожего» решения дано пролегать и характерно продолжительной дистанции. Хотя в некоторых случаях эта дистанция и объективно сложна как тот же путь от простых элементарных микросхем к современным гиперчипам на основе сверхтонких проводников, при этом располагающих еще и миллиардами транзисторов. Но если бросить взгляд на другие направления развития электроники, то если и не стремиться к углублению в детали, то возможна и следующая постановка вопроса: а что мешало немедленно после изобретения простейшего светодиода то и сразу же предложению идеи устройства современного осветительного светодиода с высокой яркостью свечения? Что мешало сразу после начала широкого применения ключевых силовых элементов в устройствах питания разработке в ближайшее время и нечто появившихся лишь недавно ключей из материала нитрида галлия, чему дано располагать и столь высокой энергетической эффективностью? Перспективы или возможный эффект от создания таких устройств как бы «вполне очевидны», но реализация такого рода возможностей почему-то «не столь проста», хотя в отличие от гиперчипов подобные устройства вряд ли следует определять как системы с необычайно сложной функциональностью. Почему же изобретение и освоение в производстве этих элементов потребовало и столь существенных усилий?

В таком случае и следует обратить внимание на различие между простым светодиодом и светодиодом высокой светосилы и простым ключевым транзистором и - энергоэффективным транзистором из нитрида галлия. Если, положим, простой светодиод - не более чем соединение образующих его электродов, представленных не более чем областями различной проводимости, что тождественно обычной схеме электронных устройств, то светодиод высокой светосилы - это не просто продукт технологии формирования комбинации из нескольких различных, но при этом однородных частей, но и продукт «выращивания слоя». Или - для светодиода высокой светосилы не просто следует использовать два разных вида материала (и, возможно, еще что-либо) с приведением их в состояние контакта, но - необходимо применение и таких приемов, как «эпитаксиальный рост GaN и легирование p-типа», «осаждение GaN на сапфировых подложках» или «создание многослойной структуры для уменьшения (кристаллического) рассогласования решетки». То есть - здесь дано иметь место не просто изменению характера явления, но и специфики опыта, когда взамен использования одних форм - однородных структур, - имеет место и использование структур как бы «конструктивного» типа (многослойных структур). Этому же решению фактически дано иметь место и при создании энергоэффективных ключей - а именно, в виде «наслоения различных материалов с разнородным составом в транзисторах GaN». Или, помимо того, в этом случае потребовалось создание еще и тех же нормально разомкнутых транзисторов, что и обеспечил «подбор точной композиции слоев, позволивший создать новый тип транзисторов GaN, переходящих при отсутствии управляющего сигнала в состояние разомкнутой цепи». Однако нашему интересу все же дано обращаться не к техническим деталям, которые, пожалуй, мы все же представили слишком грубо, но к как таковой проблеме характерной сложности такого шага познания. Почему из как таковой идеи некоей возможности не дано сразу вырастать и «картине разнообразия форм» подобного рода возможности? Почему здесь фактически оправдана оценка, что общие или теоретические представления познания не вознаграждают исследователей никакой «путеводной нитью» и им приходится действовать лишь способом «слепого поиска», реально придерживаясь практики лишь «проб и ошибок»? Почему эмпиризм - фактически единственная форма разумного образа действий в любых подобного рода обстоятельствах?

Скорее всего, в наших размышлениях на предмет поиска ответа на такой вопрос не избежать и предложения гипотезы своего рода нехватки такой привходящей, что условно можно характеризовать как нечто «кроссплатформенные начала» опыта. То есть - познанию удалось поднакопить большой опыт работы с одним типом структур, положим, более простых гомогенных образцов полупроводниковых материалов, что, однако, не приводило к появлению мысли о возможности разрешения неких технических проблем то и посредством применения гетерогенных структур. Или - пока познанию не дано знать возможности построения или формулировки и той формы обобщения, что достаточна и как подсказка возможности «смены направления» поиска.

Другое дело, что эмпиризму теперь уже и внутри некоей типологии не удается развитие в «полноценную форму» такой типологии. В частности, здесь следует вести речь и о крайне сложных по своему строению формах биологической ткани, когда хорошей изученности одной такой формы не дано создавать предпосылок для обретения должной оперативности то и в выявлении специфики следующей формы, принадлежащей все тому же типологическому ряду. Как таковое подобное положение вещей и довелось показать современной ситуации со смертельно опасной инфекцией, когда в известной мере реальности «широкого знакомства» с различного рода вирусами, включая и вирусные формы близкой биологии, и оказалось недостаточно для понимания механизма действия и определения мер предотвращения новой разновидности вирусной инфекции. Если и судить по доступным широкой публике сообщениям, то исследование медиками природы этой инфекции и поиск мер противодействия им и довелось как бы «начать с чистого листа». То есть - определяющие эту инфекцию существенные факторы так и пришлось исследовать заново, а не подбирать или реконструировать исходя из положений того же теоретически обобщенного опыта.

В связи с этим и возможна формулировка идеи теперь и некоей эпистемологической специфики, что всякому бытующему в мире явлению все же дано знать и две идентичности - восходящую к возможностям перцептивной презентации эмпирическую и замкнутую на практики теоретической реконструкции теоретическую форму идентичности. То есть - тогда такие виды явлений, как те же светодиоды или вирусы и есть с эпистемологической точки зрения те формы, чему дано обнаружить, во всяком случае, то и нечто «характерно недостаточную» теоретическую идентичность. И, напротив, какие-либо металлоизделия, вдоль и поперек исследованные во всех присущих им аспектах - они равно и явления с нечто «продвинутой» теоретической идентичностью.

Еще один, на наш взгляд, пример из того же самого ряда - процессы, происходящие в компьютере, мы их, сводя воедино программную и аппаратную составляющую, будем называть здесь «процессы исполнения алгоритма», что пока что равно не знают их теоретического описания и потому и предполагают лишь эмпирическое представление. Если это было бы не так, то исчезло бы и столь обильное на настоящий момент разнообразие языков программирования, поскольку были бы определены и оптимальные варианты построения любых алгоритмов, отход от которых и означал бы простое ухудшение функциональности системы. Во всяком случае, в столь расплодившейся в наши дни литературе по программированию никак не обнаружить такого суждения, что и исследовало бы фрагмент кода под углом зрения «теоретической оптимальности».

И еще одно свидетельство пока что имеющего место «торжества эмпиризма» - практика именования законов науки по имени первооткрывателя того или иного закона. То есть - научный закон странным образом таков, что ему дано располагать лишь случайно подобранным именем, но - никоим образом не систематически определяемым названием. Если обобщить, то таковы, в общих чертах, контуры той ситуации, что и подобает признать все тем же имеющим место доминированием эмпиризма в представлениях познания.

Огл. Универсальная мера «технологичность»

Что производимая предприятиями продукция разным образом «технологична» - в этом вряд ли уместны и какие-либо сомнения; изделия можно сравнивать по признакам количества и сложности операций, выполняемых для их изготовления, дефицитности используемых материалов, зависимости от класса и качества производственного оборудования и т.п. Тем не менее, качеству «технологичности» дано отличать любую форму и потому и собственно «технологию» следует определять как нечто универсальную форму организации процессов, и не только продуцирующей деятельности, но и деятельности познания. Так, для понимания одного явления необходим один и при этом довольно скромный объем опыта, для понимания иного явления - куда более широкий и куда более специфичный опыт. Тем не менее, теории познания не дано знать характеристики «технологичность» или - некоей равноценной ей характеристики теперь уже как такового процесса познания.

Наш пример такого рода положения - опять же это компьютерные системы; алгоритмической системе никогда не дано предполагать описания под углом зрения такой специфики, как «технология обработки» данных. Хотя как таковым методам преобразования данных в алгоритмической системе дано обнаружить и характерное различие и, более того, допускать исполнение и на различного рода устройствах. Здесь как бы не только не существует, но и не мыслится возможность теоретического обобщения собственно процессинга, хотя некоторые базисные положения и предполагают их теоретическое выражение - наподобие «принципа фон Неймана» или - концепций систем с расширенным или уменьшенным количеством команд, разделение множества команд на специфические отряды этих команд и т.п. Но нечто как бы «вертикально интегрированной» теории пока что здесь еще не заметно. Более того, в это наше рассуждение удачно удалось вписаться и реплике одного из участников некоего чата, давшего такого рода явлению и как бы нечто «эмпирическую характеристику»:

… я бьюсь над вылизыванием кода ядра своего проекта на asm ( ) раз в двадцать дольше, чем написал первый прототип на том же асме. Да, конечно, я перфекционист и сижу планирую задержки, регистры, группирую обращения к памяти, максимально загружаю ИУ на параллельный запуск, экономлю полосу декодера, использую максимально короткие инструкции и формы. Но это в 20 раз дольше, не имея привычки так упарываться, ... , вряд ли какой бизнес так одобрил.

Хотя перфоманс получается заметно круче даже интеловского компилятора из аналогичного с++ кода. Пусть это и приучает хорошо продумывать программу, избавлять ее от лишних вычислений и обращений к памяти... но не для нашего это века.

То есть - подобной реплике фактически и доводится означать, что из как таковой возможности постановки некоей задачи обработки данных уже не следует и нечто как бы «технологических требований», что можно было бы формализованно задать системе, откуда ей дано было бы располагать и возможностью их строгого соблюдения.

Но поскольку предмет нашего интереса все же составляет познание, то и в качестве примера «придания технологичности» некоей деятельности, основанной на разумности, мы и позволим себе избрание далеко не науки. Таково тогда уже реалистическое искусство, чему и довелось найти возможность построения и нечто теории линейной перспективы и на данной основе и произвести революцию в своей области. Другими словами, искусству было дано найти возможность развития в том направлении, что привнесло в него и некий ранее неизвестный функционал - принципы достоверного изображения объемных объектов на плоскости, чего раньше не было и что создало возможность формирования посредством наблюдения изображения таких впечатлений, что обнаруживали достаточную близость и непосредственным впечатлениям. А этот шаг вперед и был сделан благодаря тому, что были обретены и нечто теория или модель правильного построения перспективы. То есть теперь задачей художника и явился никак не интуитивный подбор правильной проекции, но - своего рода «вычерчивание» этой проекции согласно неким правилам.

В таком случае и специфика «технологичности» решения познания - это не только возможность априорного построения некоей схемы посредством следования формальным правилам, но, одновременно, и понимание специфики сложности и объема влияния специфических факторов на подобного рода синтез.

Огл. Формалистичность и эластичность как ее антипод

Во многих случаях неспособности познания к предложению решения все же дано обращаться и нечто неспособностью понимания явления как располагающего и той известной эластичностью, чему никоим образом не дано «лежать на поверхности». Чтобы иллюстрировать это положение, мы позволим себе приведение некоего примера подобного рода явно «не очевидного» шага, хотя нам заранее следует принести извинения и за присущую ему специфику нести отпечаток как бы «глубокой патриархальности». Итак, в один прекрасный день прогресс такой значимой формы развития как улучшение качества стада довелось приостановить наличию и нечто следующей проблемы:

Использование … [искусственного осеменения] в сочетании с длительным хранением семени в замороженном состоянии открыло возможность получения десятков тысяч потомков от одного производителя в год. … Что же касается самок, то традиционные методы разведения животных позволяют получать от них лишь несколько потомков за всю жизнь. Низкий уровень воспроизводства у самок и длительный интервал времени между поколениями (в среднем 6 - 7 лет у крупного рогатого скота) ограничивают генетический прогресс в животноводстве.

Казалось бы, проблема не имеет решения, но это неверно - необходимый прием все же довелось подобрать. Таковым и дано оказаться некоей форме суррогатного материнства, благодаря чему «генетически выдающиеся самки освобождаются от необходимости вынашивания плода и вскармливания потомства», но при этом от них возможно произведение и достаточно большого количества потомства. Этот метод был отождествлен под именем «стимуляция суперовуляции» и в общих чертах заключался в следующем:

Обработка самок гонадотропинами в фолликулярной фазе полового цикла или в лютеиновой фазе цикла в сочетании с индуцированием регрессии желтого тела простагландином Ф2(ПГФ) или его аналогами приводит к множественной овуляции или так называемой суперовуляции. Установлено, что … можно получить в среднем в 10 раз больше беременностей, чем от необработанных животных.

Или - реальности явления вынашивания плода здесь и дано принять ту несвойственную ему форму, когда биологическая мать - это не более чем источник наследственного материала, но не животное, вынашивающее потомство. Или - как таковому явлению здесь дано было принять и характерно иной облик, пусть обеспечивая в принципе тот же, хотя и качественно существенно лучший результат. Явлению здесь и дано было выйти за рамки «как такового явления». Аналогичные примеры можно найти и в технике - это не только тривиальная штамповка «пуансоном размером больше чем матрица», но и использование в производстве микрочипов излучения засветки фоторезиста с длиной волны, большей по размеру, чем толщина засвечиваемого участка. Элементы микросхемы значительно меньшей линейной протяженности в сравнении с длиной волны источника засветки и удалось получить благодаря технологии наложения уже не одного, а нескольких шаблонов.

Однако что именно в проблеме «эластичности явления» и существенно для нас в философском смысле? Явление и есть то, чему равно открыта и возможность «выхода за рамки явления». То есть - явлению дано быть представленным как бы в банальной форме, так и в форме нечто же «гиперявления», когда ему дано протекать в масштабах то и куда более широких, чем само собой «лапидарная» форма его протекания. Или, иначе, пониманию мира любым образом следует учитывать равно же и возможности явления «превосходить самоё себя».

А в завершение этого разговора не помешает представление примера теперь и использования возможностей эластичности то и самой природой, хотя и добивающейся в этом случае не растяжения, а «сжатия»:

… соматическая клетка содержит всю генетическую информацию, заложенную в оплодотворенной яйцеклетке, из которой она образовалась. Во время дифференцировки, когда клетка приобретает специализацию, … большая часть ее ДНК сворачивается в плотные клубки вместе с определенным набором ядерных белков, препятствующих транскрипции. Лишь небольшая часть хроматина (около 10%) находится в относительно разрыхленном состоянии. Ядерный хроматин … содержит … белки которые называют гистонами … . Гистоны играют основную роль в плотности упаковки ДНК и, следовательно, ее доступности для транскрипции и гормональной индукции.

Огл. Типология и «типология в типологии»

Положим, дано иметь место неким структурам или процессам и, одновременно, математическим зависимостям, придающим данным формам специфику организации согласно тем же линейной прогрессии, геометрической прогрессии, экспоненциальной прогрессии, приближению к асимптоте и т.п. То есть если явлению и дано располагать спецификой некоей типологической принадлежности, то на этом дело не оканчивается, поскольку этим же ему дано обнаружить принадлежность и той типологической группе, что следует из специфики уже как таковой его типологической градации располагать и принадлежностью некоей другой, как бы «не старшей» для себя градации.

Кстати, подобного рода случай уже рассматривался выше, когда обнаружилось, что у знаменитого «парадокса близнецов» (и не только у него, но и у явления, известного под именем «эффекта Доплера») возможен аналог в виде «задачи о подарках». То есть - если подходить «с точки зрения сюжета», то эти явления построены как бы «на один манер». Но если взглянуть на подобного рода сходство шире, то явлениям дано располагать и тем множеством типологических признаков, что не относятся к узкой области их природы, но - определяют как бы нечто «формы обустройства» вне зависимости от «субстанциональной» формы принадлежности явлений. Так, тем же химическим реакциям дано обнаружить специфику экзотермических и эндотермических видов реакций вне зависимости от особенностей образуемого ими продукта, материалам - предполагать существование в напряженном или ненапряженном состоянии, различным изделиям из металла подвергаться закалке или не менять исходных качеств материала. Точно также и жидкостям дано достигать состояния переохлаждения, а пару - обращаться в перегретый пар, материальным образованиям - располагать гомогенной формой телесной организации или содержать неоднородности и т.п.

В важном для нас философском смысле, что вполне естественно, существенны не частности, но нечто иное - познание странным образом не торопится с предложением концепций той типологии, что допускала бы отождествление как нечто «метатипология». Идентификации по субстанциональным качествам, да, ей дано представлять собой и нечто привычную и «обкатанную» форму задания методологии познания, когда, напротив, идентификации по признакам перекрестной или «общей» типологии - обращаться и нечто белым пятном познания. Другими словами, познание таково, что наиболее существенная позиция притяжения его интересов - осознание явления как формы особенной природы, но никак не момент воплощения в некоем носителе и своего рода «серийной» специфики. Иными словами, познанию дано описывать мир явлений как мир бытования тех или иных видов природы, но - никак не в качестве среды построения «горизонтальных связей» в виде порядков организации, одинаковых в целом ряде видов природы. То есть - типология типов «универсальной организации» - странным образом и не предмет интереса познания.

По отношению подобного рода особенности познания и возможна оценка, что, так или иначе, познанию неизбежно следует принять облик и нечто «многоадресного» анализа. И тогда под углом зрения «горизонтальных» форм задания типологии любому феномену и дано подлежать отождествлению как нечто, соответствующему неким «организационным порядкам». В том числе, в рамках такой практики всякое явление и подобает рассматривать как предполагающее ту или иную форму математического моделирования. То есть - с одной стороны, явление - это и некая форма природы явления, с другой - оно же и объект задания ему такого рода порядка организации, что и предполагает рассмотрение лишь под углом зрения подобающей математической модели. Во всяком случае, «типология форм организации», быть может, это и не столь существенное представление познания как представление о характерной природе явления, но, тем не менее, это и характерно существенная и своеобразная специфика обустройства явления.

Огл. Познание и субъективное начало: артефактные «спонтаны»

Увы, существующей онтологии не дано предложить подобающего понятия и в отношении нечто, чему дано возникать в свободной стихии субъективной природы и нести на себе все признаки «случайного происхождения». Но поскольку подавляющему большинству явлений, интересующему познание и предполагающему случайное происхождения, дано относиться к деятельности человека, то мы позволим себе употребление в данном отношении и специфического выдуманного нами понятия «артефактные спонтаны». То есть по самому своему смыслу это такого рода артефакты, что приняли свой характерный облик и непременно потому, что или человеку так захотелось, или - ему показалось это удобным, или - ему казалось соблазнительным прибегнуть к прельстившему его заимствованию. Лучший пример подобного рода «спонтанов» - лексический корпус, хотя той же этимологии и дано предложить здесь встречные примеры унаследованной фонетики; однако даже в условиях наследования невозможно определение специфики конечной объективности как такового выбора фонемы. Фонетическим формам, даже при условии их восхождения к пра-формам, все равно в конечном итоге дано выводить на те исторические формы, в отношении которых невозможно иное объяснение их происхождения, помимо случайности, как в том же случае со словом «флирт» происходящем от звука веера. Да и само собой наследование фонетики - пример все же успешного воздействия соблазна.

Но что именно в самом факте бытования «спонтанов» существенно и в философском смысле? А именно, здесь значимо то обстоятельство, что подобного рода формы природы не способны знать и как бы «окончательно объективной» типологии. Отсюда картине подобного рода «фрагмента мира» и не дано полностью подчиняться правилам дедукции, хотя это подчинение частично все же возможно, таково, положим, то же знание этимологических источников лексических форм. Другое дело, насколько существенна проблема «спонтанов» если и предпринять попытку поиска подобного рода проявлений уже вне филологии?

Как ни странно, но и выходу за рамки филологии все равно дано знакомить нас с рядом случаев возникновения «спонтанов». Например, такова юриспруденция, где не исключен и тот порядок обретения правовых норм, что и предполагает влияние тех же случайных обстоятельств. И это не только преследование инаковерующих, знаменитое по печальной «58-й статье», но и странное различие двух квалификаций - «конокрадства» и «угона автомобиля». И, кроме того, равно существенно и то обстоятельство, что и как таковая юриспруденция - во многом проекция общественного сознания, причем не только в практической сфере, но и непосредственно в возможностях ведения познания.

Другой вопрос, что проблематике «спонтанов» не дано не пересекаться и с феноменом биологического разнообразия. Биологическое разнообразие в определенной степени объективно, но - объективно по отношению тех условий существования, по отношению чего и происходит отбор приспособленных видов. То есть - здесь нам дано иметь как бы не «спонтан» в чистом виде, но - равно же и нечто явную «спонтанность» влияния условий, налагающуюся на такую объективную основу, как возможности приспособления, отличающие классы или «царства» живого.

То есть, как можно подытожить, познание разнообразия «спонтанов» - это и такого рода практика познания, что не позволяет приведения к реалиям «чистой дедуктивной» рациональности. Такому познанию любым образом и подобает сохранять ту описательную составляющую, что отражает реальность случайных влияний.

Огл. Реальность «пустой» или прямо бессмысленной задачи

Всякая задача лишь тогда позволяет признание задачей, когда допускает оценку как осмысленная задача. Но что такое «бессмысленная задача», как в таком случае определить ту или иную задачу теперь уже как «бессмысленную»? Здесь нам вряд ли следует спешить с представлением примера такого рода задачи, хотя он нам известен, но - стоит открыть такой анализ и представлением показательной иллюстрации. Положим, имеет место существование нечто, что в некоем отношении и позволяет оценку как «обращенное на самоё себя». Положим, в одной технологии перевозок мы располагаем и такими вагонами или прицепами, что пригодны для перевозки и точно такого же вагона или прицепа; положим, дабы сократить длину поезда при перегоне пустого поезда в обратном направлении части вагонов и дано допускать погрузку в вагоны. В этом случае что важно - функция вагона, перевозящего другой совершенно аналогичный ему вагон, никоим образом не направлена на самоё себя, просто функционал этого вагона позволяет предоставление транспортной услуги и точно такому же аналогичному ему вагону. И это, что вполне естественно, никак не означает и возможности той квалификации, что «вагон перевозит сам себя», но - вагону дано перевозить такой же вагон, как и он сам. Казалось бы, такая идея - явно нечто сугубо умозрительная вещь, но это не так.

Если читателю каким-то образом дано быть знакомым с лингвистикой, то он наверняка встретит там и такую проблему, как проблема «описания языка на языке». А мы, поскольку из приведенного примера нам уже довелось понять, что так формулировать подобную проблему явно не следует, то и позволим себе придание этой проблеме другой формулировки - «описание языка средствами языка же». В таком случае те самые «средства языка», которые и описывают сам язык - это и тот самый вагон-перевозчик, что перевозит в точности такой же вагон. В таком случае задача «описания языка средствами языка же» - это такая же обычная задача, как и описание любого объекта средствами языка. А отсюда и следует, что постановка задачи «описания языка на языке» - постановка не более чем бессмысленной задачи; задача описания языка средствами языка вряд ли представляет собой источник какой-либо особой специфики. Тогда и бессмысленная задача, по крайней мере, бессмысленная задача подобного рода - это задача, принимающая в качестве своих исходных данных возможность порождения на деле несуществующей специфики. Конечно, в этот же ряд возможна и постановка задачи, пытающейся опровергнуть принципы, заданные посредством определяемых наукой законов, но - это уже несколько иная проблема.

Во всяком случае, лингвистике не помешает дать совет «брать пример с математики», никогда не рассматривающей в качестве чего-либо особенного задание своим функциям и выражениям характеристик посредством тех же самых функций, чисел и выражений.

Огл. Педагогика, пришедшая на экзамен по предмету «цели экзамена»

Современная педагогика, скроенная на шаблон, когда лицу, «получившему образование» так и не доводится ничего запомнить из пройденного им курса - конечно же, не иначе, как реальность парадокса. Но на такую оценку неизбежно выдвижение и того возражения, что виной тому - не более чем «субъективные причины», в противовес чему мы и позволим себе предпринять попытку объяснения, что это вовсе не так.

Тогда вообразим картину учебного заведения, где экзамен по предмету проводится не сразу по завершении курса, но, скажем, лет через пять после этого. Скажем так, «логика» такого рода «образовательных технологий» - идея возможности констатации, насколько же ученику удается все же «твердо усвоить» пройденный курс. Тем не менее, здесь все же нам лучше отказаться от предложения собственных оценок, но вспомнить, что истории науки дано знать и деятельность сэра Ф.Ч. Бартлетта и написанную им фундаментальную работу «Запоминание» («Remembering»). Собственно задачу этой работы и составляет показ картины постепенного ослабления в памяти некоего содержания, с чем когда-либо и были ознакомлены те или иные испытуемые. Но в данном случае испытуемым доводилось запоминать содержание, что по сути их «не касалось», и потому в повседневной практике это содержание и не предполагало возобновления в их памяти. Но если кто-либо получает образование теперь уже в целях ведения деятельности, то это явно не так, - это содержание тем или иным образом предполагает и возобновление в памяти. Но если это и так, то мы говорим о как бы «идеальном образовании», любым образом гармонирующем с потребностью в наличии знаний. Другое дело, что реальное образование как источник внушения некоей осведомленности - никоим образом не такого рода «гармоничная» форма получения образования.

В таком случае если откинуть проблему «невостребованных данных», просто заполняющих память как «избыточные данные», то проблему как бы лишь «относительной» эффективности образования равно подобает видеть и в следующем. Своего рода «формулой» преподнесения данных в современном образовательном процессе и дано оказаться своего рода «накачке эмпирикой». То есть - как бы «парадигма» современного образования и есть принцип усвоения учащимся всякого рода фактических данных без какого-либо обращения на них приема «теоретического упорядочения». А поскольку эмпирических данных ну просто безгранично много, то и образованию приходится «перехватывать через край» просто любых мыслимых объемов загрузки данных в головы учащихся. Другими словами, если бы и появилась возможность построения схемы усвоения данных в процессе получения образования уже как дедукции многообразной фактологии исходя из далеко не столь многочисленных теоретических начал, то и само собой объем материала, предназначенного для усвоения, существенно бы сократился. Хотя не следует забывать, что и во многих случаях образование - еще и некий социальный фильтр, и на него возлагается решение равно и вовсе не образовательных задач. Но это уже другая история.

Если же поставить вопрос о том, какой же практический эффект все же дано давать современному образованию в том виде, в каком оно существует для как таковой «подготовки специалиста», то во многих отношениях это и есть своего рода функция предотвращения эффекта «круглых глаз». То есть образование со своими странными практиками все же позволяет учащемуся в какой-то мере «погрузиться» в реальность предмета, когда уже в точности рациональный опыт ведения деятельности ему дано обретать лишь на практике. Но в момент как бы «первого соприкосновения» с такой практикой образование и помогает избежать множества лишних вопросов, «что есть» подобного рода практика.

Огл. Общественное движение «диссернет» и нечто таящееся «в его тени»

Инициатива научной общественности привела к созданию движения «диссернет» для противодействия недобросовестным диссертантам, и здесь не помешает признать, что подобного рода инициатива научного сообщества вполне актуальна. Но нас здесь интересует никак не социальная, а философская проблематика, и потому нам и следует оценивать подобную проблематику уже с несколько иной точки зрения, нежели чем принято среди «обеспокоенной научной общественности».

Положим, нам дано исходить из оценки, что возможность защиты далеких от научной достаточности диссертаций определяет не только злой умысел, но как бы и уровень «разумности» научного сообщества, далеко не идеального в такой важной для него способности. То есть «плохонькой» диссертации дано проходить далеко не потому, что кто-либо на этом старается «заработать денег», но нередко и потому, что как таковые научные мужи не в состоянии определить и качество представленного материала. Или - некие лица, кому и надлежит выразить признание ими состоятельности неких идей, могут поступать «честно», но - и исходить из уровня осведомленности весьма далекого от совершенства.

А если это и так, то возможна постановка вопроса, ответ на который и следует ожидать не от неких отдельных лиц, а он науки в целом. А именно, такому вопросу и дано заключаться в том, чему же именно дано мешать определению тогда и нечто формальных критериев ценности научного результата? Почему ценность научного результата может быть определена лишь посредством неформальной процедуры - выбора большинства среди некоего круга «компетентных лиц», - но исключает возможность определения и каким-либо формальным образом? Возможно ли то утверждение, что перспективы такой формализации вовсе отсутствуют, или - допустимо думать, что они неким образом возможны, но сложны в практической реализации и т.п.?

Скорее всего, здесь возможно то утверждение, что в потенциальном плане, конечно же, таким перспективам дано иметь место, но - пока они не просматриваются в практической проекции. В потенциальном плане таким перспективам потому и дано иметь место, что всякое новое слово в науке - это непременно и дополнение онтологии неким новым элементом, фрагментом или даже некоей существенной частью. В практическом плане такие перспективы отсутствуют собственно потому, что познание не располагает на настоящий момент и какой-либо формализованной онтологией. Или - если построить хотя бы в каких-либо общих чертах формализованную онтологию и научиться дополнять ее корпус некими новыми элементами вслед за каждым новым успехом науки, то это и обеспечит возможность формализованной оценки достижений ученых. Другими словами, ту часть современных диссертационных работ, где и определяется, что нового вносит такая работа в познание и следует сменить на нечто формализованную практику сопоставления предшествующей онтологической схемы и некоей предлагаемой новой схемы, в чем уже возможен учет и предлагаемых в работе результатов. Конечно, такой подход не панацея, но он все же все-таки в каком-то отношении и средство формализованного контроля научной состоятельности. Другое дело, что как таковое научное сообщество не то, чтобы не хочет, но - просто не пытается обратиться к поиску подобного рода возможностей, что, быть может, и определяется тем, что как таковое торжество демократии - сильное средство сдерживания прыти псевдонауки посредством и такой возможности, как свобода критики.

Огл. «Не всякая птица долетит до середины Днепра»

Один известный писатель, подчеркивая мощь одной великой реки, использовал образ птицы, которой не по силам долететь даже и до середины могучей реки. Нам же следует развить подобный образ - положим, аналогом «могучей реки» дано выступать и тому «мощному» тексту, что не всякому читателю дано дочитать даже и до середины. Но здесь не следует ставить это в упрек «простому читателю», быть может, ему и впрямь сложно дочитать этот текст даже до середины, когда вместо него это подобает делать профессиональному читателю, которому, поскольку ему уже никуда не деться, и следует прочитывать сложный текст не только до середины, но и непременно полностью. Но и между тех же «профессиональных читателей» нередка ситуация, когда сила текста превозмогает возможности и такого «подготовленного» читателя, и даже такому читателю дано бывать и в положении той самой невезучей птицы, а тексту - и оставаться недочитанным.

Наш «дежурный пример» подобного рода проблемы - естественная сложность чтения такого «не столь удачного» корпуса текста, как полотно всем известного «Материализма и эмпириокритицизма». Тем не менее, здесь неуместны упреки в адрес апологетов маститого автора, поскольку для них тщательному прочтению данного опуса, скорее все же дано оборачиваться и некими издержками, чем вознаграждать возможной выгодой. Другое дело, что и критики этого известного автора не спешат с обретением той прямой выгоды, что и перепала бы им при внимательном прочтении знаменитого опуса. Положим, одна лишь картина подмены обсуждения предмета философской концепции обсуждением личности ее автора - уже достаточное основание для заявления «весомых претензий». Тем более что рассмотрение как таковых концепций в знаменитом трактате - не более чем анализ состава «корпуса средств именования», чему и дано формироваться в силу принятия подобных концепций. Даже и столь существенному понятию для присущей этому трактату постановки вопроса, нечто «элементу в значении ощущения» не дано подлежать там анализу в той же предметной форме то и как нечто особой специфике нейрофизиологического функционала по имени «ощущение». Любым образом, реальные образцы чтения этого известнейшего трактата - не более чем формы чтения в виде «выдергивания цитат», но - никак не попытки воссоздания фабулы и сюжета, чему, как ни странно, дано отличать и любое повествовательное произведение, разве что за исключением справочников или учебников по точным наукам. То есть чтение в определенных обстоятельствах - это и никак не чтение в модальности «проникновения в суть», но почему оно таково - то равно и иной вопрос.

Но и как таковому Ленину дано показать нам в том же трактате и непонимание того, что он читает, - речь идет о той части его сочинения, до, которой, пожалуй, не доходит и не один из читателей, - последней, 6-ой главе, повествующей о таком предмете, как «критика Блея», адресованная экономическим концепциям Маркса. Злополучному Блею и дано упрекнуть Маркса в том, что в его теории экономика никак не связана с биологией; здесь если судить даже с позиций тривиального опыта все же следует искать и некоей формы подобного рода связи - экономике дано закрывать потребности человека в питании и других необходимых средствах, чья необходимость и обусловлена сугубо биологически. Но Ленин, как оказывается, не понимает и нечто иного, теперь уже существенного с философской точки зрения - различия между онтогенезом и филогенезом. Тот же Блей упрекает Маркса в том, что в его теории экономика филогенетически не возведена к биологии, а Ленин понимает это и в том смысле, что упрек адресован за отсутствие в теории Маркса и связи по типу процесса онтогенеза. Здесь, по сути, важны не детали, но важно, что читателю или трудно постичь смысл текста, или - ему трудно «пройтись по тексту» чтобы осознать его как единое целое, или - читатель не в состоянии подобрать и правильной адресации, когда находится и что-либо, что его уже способно запутать.

В этом отношении философии и следует обратить внимание на разработку и нечто методов «предупреждения поспешности» читателя, или, другим образом, возможности наделения читателя и той «проходимостью», что и позволит преодоление сложных участков дороги. На деле же реальной ситуации и дано указывать на то, что вроде бы и самой элементарной - способности чтения, - не дано достигать и должного уровня развития. Тогда и школьное «умение читать» - это умение прочтения, по сути, не более чем бытового текста, и нередко просьбе к такому «умеющему читать» заняться чтением специального текста, или, в более простой ситуации, - «интеллектуальной литературы» равно дано звучать и как явному издевательству. А это и означает, что необходима выработка «законов техники чтения» не просто как различения элементов словарного корпуса или употребительных выражений, но и как нечто правил «хождения» при помощи путеводной нити или линии смысла, увязывающей отдельные выражения то и в нечто единое логическое построение. Другими словами, теории познания и подобает понять как таковое «чтение» еще и как нечто множество форм где-то подобной друг другу деятельности при характерно различном уровне достаточности.

Огл. «Языковой барьер» или многоязычие, не уходящее из единого языка

Лингвист, когда услышит, что речь зашла о «множестве языков сокрытых в едином языке», прямо подумает, что речь идет о жаргонах. Однако если мы и позволим себе не переходить на жаргон, но - обходится теми словами, что прямо признаны как разновидности «литературной нормы», нам все равно удается воспроизведение и того положения, когда оказывается, что единому языку все равно дано распадаться и на множество разных языков. Простейший пример - возможность образования «смысловой оси» повествования посредством специфического контекста, пример несколько большей сложности - подбор аргументации, когда представлению доводов дано обращаться упоминанием чего-либо общепонятного, но - общепонятного лишь для «узкого круга». Но здесь, конечно, дано иметь место и нечто более яркому примеру, когда рядовой лексике дано предполагать употребление и с той смысловой нагрузкой, что ей дано унаследовать и от определенного рода нарративов. Конечно, таковы есть и те же обсценные смыслы, но - таковы и ряд других смыслов, положим то же «ядро» во всех возможных для него смыслах - слов, означающих существование нечто присущего спорту, ядерной физике, вычислительной технологии, социальной общности или плодам орехового дерева. То есть когда рассказу дано строиться в «смыслах того или иного тезауруса», то он непонятен носителям общеупотребительной лексики или использующим иной тезаурус.

Но что тогда существенно для философии в как таковой подобной проблеме? Для философии существенно то, что подобного рода «языковые барьеры» фактически разрывают «единство пространства» понимания. То есть, другими словами, если мы и рассматриваем текст своего рода «научного нарратива», то у него и контекст, и комплекс доводов, и - специфика смысловой нагрузки, - все это свое, и никакая кухарка без специальных усилий и не в состоянии осознать подобного рода смыслы. Нередко такой неудаче дано даже будет преследовать и ту особую «кухарку», что вполне состоятельна как философ. То есть если что и делает науку «башней из слоновой кости», - то это по большей части язык, хотя с филологической точки зрения он и нормализован как «строго следующий норме».

Но, в таком случае, какого же ответа тогда и следовало бы ожидать от философии? Тогда здесь возможно и то утверждение, что любая специальная проблема, чье описание и построено на началах использования специфического «смыслового форка», равно позволит описание и посредством чуть ли не любого иного смыслового «форка». Другой вопрос, что «переход из форка в форк», - это и переход к другой рациональности, и, вполне возможно, если перенос некоего нарратива «в другой форк» и сам собой возможен, то это не означает, что возможно сохранение и «той же рациональности» как таковой смысловой конструкции. Скорее всего, такого рода «смене форка» и дано означать некую потерю в рациональности, но, в общем и целом, в большинстве случаев, смыслы все же будут предполагать возможность их трансляции. Философии же следует задуматься о решении и такой задачи, как составление «карты языковых форков» и определении их ориентации и на те или иные «смысловые поля».

Огл. Исследовательский поиск как разновидность «построения сюжета»

Если с философской точки зрения попытаться определить, что такое «задача познания», то, прежде всего, эта задача позволит признание и моментом осознания нечто идеи, утверждающей реальность и как такового возможного ответа. Если кто-либо и обращается к постановке задачи, то самой идее совершения подобного шага и дано возникать лишь при наличии убеждения, что такого рода постановка проблемы любым образом позволяет прояснение посредством анализа природы как таковой имеющей место проблемы. То есть постановка задачи - всегда проекция некоего убеждения, заключающегося в том, что такой задаче просто не дано не знать возможного решения. Или - задаче и дано ставиться лишь тогда, когда самим ставящим дано владеть и тому убеждению, что задача допускает решение; но насколько это обоснованная уверенность или иллюзия - это и совершенно иной вопрос.

Следовательно, получение решения и не следует видеть проверкой реальности возможного ответа (хотя имеют место и те задачи, что проверяют лишь возможность решения), но - его следует видеть и некоей деятельностью поиска некоего принципа или явления, чему так или иначе, но «дано быть». А если это и поиск, то это и в том или ином виде и движение «по пути поиска», а, следовательно, и условный «сюжет путешествия» по пути поиска. А если это «сюжет», то это и смена одной ситуации другой, в данном случае, из положения преодоления одного препятствия в положение преодоления следующего препятствия.

Но пока в теории познания отсутствует какое-либо представление о «сюжете поиска» решения, то потому для нее и привычно понимать достижения познания теми же «являющимися на пустом месте», хотя реально им дано исходить и из некоего объема опыта, подкрепляющего эти достижения. Как правило, за всякими прорывными идеями познания дано стоять и наличию той или иной не вполне осознанной эмпирики или - недостаточно упорядоченной картины, чья кажущаяся парадоксальность позволяет устранение то и заданием неких принципов или расширением представлений о многообразии явлений. А тогда «сюжет поиска» и есть сюжет становления цепи событий, представляющих собой процесс постепенного подключения дополнений или внесения новых данных в изначально несколько неполные представления о некоем явлении или форме. На наш взгляд, некоторая умеренная «драматизация» как такового процесса решения задачи - явно полезная вещь и для как таковой философской теории познания и - даже вообще для любых представлений о реальности решений познания.

Огл. Адекватность смены рамки

Положим, наш интерес привлекает такая, скорее в большей мере все же отвлеченная проблема, как вопрос о том, «почему биология не предполагает ее сведения к чистой химии?» А в параллель к постановке подобного вопроса правомерна попытка и подбора аналога, положим, вопроса о том, дано ли химии сводиться к сугубой физике? Поскольку проблема вопроса-аналога все же позволяет признание и несколько более простой, то следует начать с нее.

На самом деле, все химические превращения есть физические процессы, но зачем в таком случае отдельное направление познания «химия»? На наш взгляд, здесь вполне возможно предложение и той гипотезы, чему, что нисколько не удивительно, дано обнаружить и существенную грубость, но, тем не менее, при этом и весьма любопытной. Дело в том, что всякое событие химического превращения - это действие никоим образом не только одного, но - целой суммы физических факторов; в событии химического превращения и дано иметь место нечто «групповому поведению» комплекса физических факторов, чему в данном отношении дано обращаться для них и нечто «системной формой» поведения. Другими словами, некоей реальности и дано обрести «качество реальности» собственно потому, что как таковая возможность проявления некоей формы активности это одновременно эффект и своего рода «скрадывания детализации». Некоей детализации в общем и целом и дано утрачивать смысл потому, что порядку развертывания события или форме организации поведения дано носить системный характер, и в определенном отношении «не дробиться на частности». Поэтому и имеет смысл оперирование категориями такого масштаба, а не масштаба «малых деталей». Хотя, тем не менее, определенным ограничениям опять же дано выводить на первый план такого рода детали, устраняя тем самым подобную «системность».

Но мы недаром позволили себе признание случая «становления химии на фундаменте физики» то и как характерно простого. Когда же биологии дано строиться «на фундаменте химии» - то это и куда более сложный случай. Дело в том, что химия, в отличие от физики - это любым образом квалификация химических объектов как «носителей активности», причем даже в случае химической инертности, в тени которой все равно дано стоять активности как тому, «чего нет», когда для физической модели это не так. Тогда и биология на фундаменте химии - это «другая активность» на базе как бы элементарной или «прародительской» формы активности. В этом случае и переход от химии к биологии - переход от спонтанного порядка развития активности, к порядку развития активности «совершаемому под контролем»; в биологической реальности всегда дано присутствовать не одному лишь источнику активности, но рядом и тому, чему доводиться контролировать эту активность. Или - биологическая жизнь и есть такая форма воспроизводства активности, что уже никоим образом невозможна без ферментов, гормонов, промоторов, антител или же полимераз. Тогда и химия в смысле некоторой возможной метафоры, и есть нечто «хоровод», что позволяет образование лишь волей как таковых его участников, а биология - то и нечто «театр», когда уже для каждой сцены дано существовать и нечто собственному «режиссеру».

В этом случае, если и прибегнуть здесь к отвлеченно философскому анализу, то чем именно и определяется возможность «смены рамки», или перехода от одной модели к другой? Скорее всего, это непременно возможно лишь в случае, когда и появляется возможность констатации то и совершенно иного типа консолидации факторов; или - как только «плану факторов» дано переходить к иному типу консолидации, то неизбежна и «смена рамки».

Огл. Онтогены и знакогены

Само познание устроено на том, что дано иметь место реальности, и - дано иметь место «сфере означения», ресурсу инструментальных форм для представления реальности в нарративе. Но насколько функционал сферы означения следует видеть нечто характерно эффективным средством представлением реальности и насколько, поскольку он неизбежно не исходит из как таковой реальности, в него могут быть подмешаны и нечто «вредные примеси», что не помогают, но скорее мешают пониманию действительности? Какие именно «меры оценки» доступны для использования в случае, если у нас возникает желание соизмерить реальность в ее «подлинности как реальность» и знаки как не вносящие тех «загрязнений» в ее картину, что способны исходить от присущего знакам функционала наделения смыслом? Чему именно здесь следовало бы поручить играть роль как бы сугубой копии или «чистого повторения» что реальности, что - средства означения, что и позволило бы их прямое сравнение на предмет выявления расхождений?

Скорее, лучше все же сравнивать не готовые или «комплектные» формы, но не более чем элементы, чему в сложении из них своеобразной «мозаики» и дано воссоздавать подобные формы. И здесь дано сказать свое «веское слово» и как таковым законам синтеза - формы реальности это «комбинации факторов», знаки - комбинации ассоциаций. Другими словами, феномен - он никогда не сам собой феномен, но - интеграл неких связей типологической принадлежности (или - интеграл комбинации свойств), причем он таков даже в примитивном сознании, где, как привыкло судить изощренное сознание, нет типологии, но дано иметь место лишь паратипологии. Тем не менее, хотя бы в форме паратипологии, но типология и здесь представляет собой творца тех «онтогенов», что достаточны для образования из них непременно же «мозаичной» картины феномена.

Равным же образом и средство означения - это интегральное соединение неких «простых» ассоциаций в одну сложную форму как бы «связного события» одновременного получения целого ряда ассоциаций, - звука и света, цвета и запаха, вибраций и звуков и т.п. А отсюда сравнению реальности и означения и дано принимать формы не сравнения реальности и означения вообще, но - дано принять форму сравнения реальности и означения, проводимого «в каждом случае в своем специфическом порядке». В одном случае таковым дано предстать сравнению реальности и означения на уровне «простая типология - простая ассоциация», здесь дано иметь место лишь не более чем проверке достаточности средств. В следующем случае дано иметь место и сравнению возможности образования микрогрупп или «узлов» - насколько схождение типологических форм (свойств), проверяемое множеством различных инструментальных методов позволяет и его точное отображение в совпадении ассоциаций, очень часто или же способных что-либо упустить или, напротив, умеющих прибавить чего-либо своего. Наконец, здесь возможно сравнение и тех же «картинных форм», тех самых «мозаик», когда на уровне типологии дано иметь место одним порядкам включения или вовлечения, а в мире ассоциаций - то и их собственным формам подобного рода «гармонии», как-то лишь косвенно относящимся к как таковым порядкам реальности. Причем в этом отношении надо напомнить и о нашей исходной оговорке, указанной еще в предисловии, - мы рассматриваем лишь «технически точное» познание, и, как ни странно, и оно таково.

Таким образом, задача определения соотношения реальности и знака - далеко не одноплановая задача верификации, но, напротив, задача скорее нечто постоянно ожидаемой верификации, реальность многократного «повторения процедуры» удостоверения, - вначале простого порядка, вслед - несколько более сложного, и далее - все более и более сложного. Чтобы убедиться в том, что это так, стоит просто ознакомиться с историей постоянного усложнения в той же биологии концепции естественного отбора - от не более чем событийной модели и так и вплоть до картины сложного переплетения влияния внешней среды и функционала генома.

Огл. Возможно ли «поглощение бутерброда по частям»?

Положим, нас интересует простой вопрос, пусть это и всего лишь гипотетический вопрос - возможно ли признание ядра атома в отсутствие электронных оболочек то и за как таковой атом? Ну а если такой вопрос не особо удобен, то равнозначным философским смыслом равно явно дано располагать и вопросу о том, равноценна ли динамическая масса статической? В частности, тому же электрону не дано знать массы покоя, и, в таком случае, равноценна ли масса электрона «как масса» и всем тем формам реализации массы, чему уже доступно образование «массы покоя»?

Но науке физика странным образом свойственно понимать любой слой организации вещества лишь непременно как «вещество», хотя как таковой функционал этих различных по своей организации слоев равным же образом характерно различен. И если для физики электрон - такое же вещество, что и атом, и молекула, то для той же биологии подобного рода «переносы» уже явно невозможны - мономер биологического полимера это нечто иное, нежели чем сам собой полимер. В любом случае смене уровня системной организации дано предполагать изменение и объема возможностей, но познанию странным образом, хотя, как мы понимаем, - это не особенность любого из направлений познания, - не дано соизмерять квалифицирующую характеристику с той функциональной достаточностью, что и позволяет воспроизводство при посредстве характеристики «объема возможностей».

Другое дело, если исходить из такого начала, как «объем возможностей», то и динамическая масса - несколько не та масса, что и статическая масса. То есть познание, воспроизводя в понятии «массы» как бы ту самую универсальную характеристику, что равным образом достаточна и для динамической, и для статической массы, все же уменьшает тот совокупный объем возможностей, что и позволял бы образование в случае его произведения от этих двух характеристик уже как от двух независимых характеристик.

Более того, выше нам уже доводилось использовать такую меру, как «системное поведение», когда всем частям некоего комплекса дано вести себя одинаково. Но важно то, что если и дано обнаружиться возможности обустройства такой ситуации, когда каждой из числа отдельных частей некоего комплекса дано обнаружить возможность проявления каждой своего вклада в системное поведение, но теперь уже как проявляющегося в несовпадающие моменты времени, то это не даст нам системного поведения. Но, в то же время, фрагментация большого целого на части с сохранением частями системного поведения все же возможна - фрагменту большой массы химического вещества любым образом дано обнаружить те же химические свойства, что и в целом исходному объему вещества. А тогда реальность такова, что ей дано в некоторой части случаев располагать и способностью целого делегировать его специфику каждой из частей, и, в ином случае, иметь место и образованию фрагментов, чему уже невозможно передача специфики такого целого. А тогда и переход «атом - электрон», безразлично в каком направлении, что вверх, что вниз - и есть тот существенный скачок, чему и дано намекать, что здесь подобает использование различных квалификаций, или, если точнее, задание разных типологических градаций. Вещество «уровня атома» по отношению к возможности его разложения - оно уже любым образом и тот самый бутерброд, что не остается тем же бутербродом, если и пытаться съедать его по частям.

Во всяком случае, задачу точной идентификации уровней строения и уровней организации следует определять как еще не нашедшую своего решения проблему познания.

Огл. Мыслима ли «полная паспортизация»?

Но если философии все же дано решиться на попытку получения решения «антиэвристической задачи», то - что именно следует видеть и нечто вероятной формой такого решения? Тогда уже вполне возможный образец подобного решения и дано составить такой вещи или функционалу, как известный в технике «технический паспорт» изделия. Или, иначе, для явления или общности, что могут быть обнаружены познанием, следует предполагать необходимость и той достаточно подробной идентификации их качеств, пример чему и дано обнаружить «техническому паспорту» в технике.

Другими словами, по крайней мере, уже те особенности организации действительности, о чем говорилось выше, и не только они, но и характеристики функционала осознания той или иной реальности и потребуют отражения посредством представления условно «паспортных» характеристик. Но помимо такого рода «двусмысленных» или лишь относительно осознанных зависимостей дано иметь место и как бы «хорошо разработанным» разновидностям характеристик форм действительности, чему равно необходимо отражение и в тех же «паспортных характеристиках».

Но важно и следующее - разработку такой «паспортизации» следует вести равно и в порядке «снятия парадоксальности», то есть «паспорт» нечто объекта познания это не просто нарратив с перечислением найденных характеристик, но и набор такого рода характеристик, что построен в логике предельной линеаризации. Собственно идея такой «линеаризации» и есть основная идея «антиэвристической задачи» философии, конечно, имеющая смысл наряду и с идеей «предельной энциклопедичности» представления реальности.

Пока же дано иметь место тому положению, при котором невозможна констатация даже и само собой идеи такой «достаточной» паспортизации объекта познания. То есть теории познания даже не дано знать и мысли о возможности нечто «универсальных требований» к построению комплекса характеристик объекта познания. И как таковой подобный момент и следует определять как непременно «предельно парадоксальный». Философии дано видеть мир единым, но - ей не дано признавать никакой релятивной стереотипности всех присущих миру объектов познания.

Огл. Заключение

Философии не просто следует «оказывать помощь» познанию, но - ей следует задуматься и о выборе эффективного способа оказания такой помощи. Если философии и дано выдвигать рационализирующую концепцию, то здесь сложно предполагать мысль об «экономическом эффекте», но вполне возможно - видеть в предлагаемой схеме и зачатки той или иной «реципроксности». То есть - рационализирующей идее и дано предполагать реализацию не просто как нечто «альтернативному порядку», но - допускать воплощение и в нечто «новой оптимальности», отмечающей ту или иную отдельную практику. В данном отношении и как таковое познание, как и любая иная форма практики - та же самая «технология» при своих плюсах и минусах. А отсюда задачей философии и следует видеть обеспечение того положения, когда всякое явление не терялось бы «на просторах мира», но - могло бы обрести и свой систематический «шесток», как и то следующее положение, когда сама постановка задачи уже позволяла бы оценку и как таковой потребности в средствах ее решения.

07.2020 г.

 

«18+» © 2001-2020 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.