Общая онтология

Эссе раздела


Отношение - элементарная связующая субстанция картины мира


 

Существенный смысл Ареопагитова «тварного»


 

Общая теория анализа объектов


 

Общая теория онтологических констуитивов


 

На основании сущностей, случайностей и универсалий. В защиту констуитивной онтологии


 

Философская теория базисной структуры «тип - экземпляр»


 

Математика или общая теория структур?


 

Причинность


 

Архитектура и архитектоника причинно-следственной связи


 

Типология отношения «условие - обретение»


 

Неизбежность сингулярного начала реверсирующей редукцию дедукции


 

Функция и пропорция


 

Установление природы случайного посредством анализа конкретных «ситуаций проницаемости»


 

Формализация как репрезентация действительного на предельно рафинированном «уровне формального»


 

Бытиё - не погонщик


 

Закон и уподобляемый ему норматив


 

Три плана идентичности


 

Эскалация запроса идентичности


 

Мир как асимметрия и расстановка


 

Возможность и необходимость


 

Понятийный хаос и иллюзия метафизического скачка


 

Философия использования


 

Философская теория момента выделения особенного


 

Проблема субстратной тотальности


 

Закрытость - начало собирательности и разомкнутость - дорога к свободе обмена


 

Существенный смысл Ареопагитова «тварного»

Шухов А.

Содержание

Бывает, сложно вообразить, какой необычной истории происхождения дано скрываться за некими принципами, важными для познания. Подобное понимание и определило собой идею выбора предметом настоящего анализа одного из этих принципов, что, согласно нашей оценке, заслуживает постановки в один ряд хотя бы с фундаментальным принципом физической инерции.

А отсюда настоящий анализ и следует начать объяснением, чему именно дано определять столь существенное значение и принципа физической инерции. Открыть такое объяснение лучше с пояснения значения принципа физической инерции для как такового познания; подобное значение - не иначе, как обретение, пожалуй, даже необходимости в «списании в архив» комплекса прежних, по сути наивных представлений о физической действительности или идей так называемой «физики Аристотеля». Эти представления и ожидала судьба признания за неподобающие для точной науки, а потому и прямого устранения из корпуса представлений физического познания. И, соответственно, литературным источникам, посвященным изложению таких представлений, дано было утратить и квалификацию научно достаточного анализа. Иными словами, не только идеи, но и излагающие такие идеи работы обрели признание как доносящие вовсе не точные представления науки, но - лишь как содержащие свидетельства истории становления познания. Второе - принципу физической инерции дано было означать следующее: дано иметь место некоей связи, то есть - там, где имеет место сила, там следует предполагать наличие ускорения, а где движение происходит с ускорением, там неизбежно действие силы. Иными словами, схеме силового взаимодействия и дано обрести ясные очертания за счет переустройства на основе задания равно и нечто сугубо формальной специфики. Кроме того, и некий третий важный результат определения принципа инерции было дано составить и нечто следствию из подобного рода «соединения» силы и ускорения - обретению познанием теперь и физической картины природы действия различного рода сил. В частности, отсюда и дано утвердиться существенным для физической картины представлениям о силах притяжения или силах сопротивления. Скорее всего, без ясного понимания такого физического начала как «сила» познанию вряд ли бы довелось преуспеть и в понимании такого важного физического начала, как электромагнитная индукция. И явления индукции и - явления притяжения зарядов - непременно силовые явления.

Другими словами, идея физической инерции - концепция, оказавшая двоякое влияние на познание - с одной стороны, заявившая себя как средство устранения явно «излишнего», с другой - открывшая некий пласт столь существенных перспектив продвижения познания. Или - идее физической инерции не только было дано помочь сойти с ложного пути, но и открыть новые перспективы познания.

Понимание природы влияния, оказанного на познание идеей физической инерции, и подводит нас к мысли о значении где-то близкой по потенциалу идее инерции теперь же и нечто идеи, следующей из знаменитых «Ареопагитик». Такому значению и дано заключаться не только в устранении «умственного мусора» из философских представлений, но и в раскрытии новых перспектив познания. Отсюда предмет настоящей работы и составит изложение наших оценок смысла для познания идей «Ареопагитик», хотя при настоящем уровне развития познания этим идеям дано и несколько утратить их актуальность.

Огл. Знает ли миф о Фаворском свете и некий спекулятивный момент?

По меркам современного прогресса познания миф о Фаворском свете - не иначе, как «мифология в чистом виде», отчего ему и не дано привлекать к себе хоть сколько-нибудь серьезного интереса. Тем не менее, мы позволим себе потратить некоторое время на просвещение читателя в отношении сути мифа о «Фаворском свете».

Миф о Фаворском свете - повесть о том, что Иисус Христос, встретив учеников на горе Фавор, поразил их нечто «нетварным светом». Собственно иные моменты картины такого события нам уже никак не важны; более того, для нас отсутствует всякий смысл и в уточнении, как такому мифу дано видеть происхождение такого «света» и его возможные качества, нам важно, что как таковой такой идее дано означать отождествление Фаворского света как «нетварного». Или - Фаворский свет, в силу той же нетварности и исхождения от Бога, потому и исключает восприятие посредством органов чувств, а как ему дано достигать собственно «видящих свет» - это характерно сложный вопрос. Однако на фоне существования Фаворского света реальности дано располагать действительностью и иного рода света - исходящего от Солнца или от любого источника свечения, как раз доступного для восприятия посредством органов чувств. То есть, не помешает отметить, эта схема на удивление конкретна - имеют место некие явления и, в дополнение к ним, органы чувств - инструмент фиксации этих явлений. Или - органы чувств и есть та реальность, что наделена и нечто «сферой компетенции», по отношению которой они и достаточны как средство наблюдения событий, происходящих вовне.

Однако такому экскурсу в большей мере дано означать и смысл предисловия, когда «существу дела» дано здесь заключаться в следующем. Дело в том, что Фаворский свет, нам следует принести извинения и признать предлагаемую квалификацию лишь метафорой, - это нечто как бы «сама материя» Бога и потому в известном смысле, опять же, сугубо приблизительно, он будет исключать и возможность создания Богом, но ему лишь дано «исходить от Бога». То есть - отношения Бога с Фаворским светом не столь уж и просты и, скорее всего, не нашего ума дело, но важно одно - это те отношения, в которых Бог не посягает на права создателя такого чудесного света. Но теперь в отношении того же электромагнитного излучения в световом диапазоне спектра это явно не так - здесь-то Богу и дано не просто претендовать, но и допускать признание создателем такого явления, причем не только присущей ему общей конституции, но и, более того, каждого события испускания фотонов. То есть по отношению к Богу то самое электромагнитное излучение светового диапазона и есть продукт его созидательной деятельности, иначе - творение. Возможно, кто-либо и определит все эти различия и отношения как не настолько и важные, но такова собственно «логика» хода мысли тех же «Ареопагитик».

Но если для кого-либо такому концептуальному различию и не дано нести существенного смысла, то, на наш взгляд, ему не вполне дано сознавать тот предмет, о чем здесь и дано идти речи. Дело в том, что посредством такого простого дуализма безвестному автору «Ареопагитик» далось предложение и некоей любопытной базы классификации - все естественное, чему и дано находиться за границами сверхъестественного, это продукт творения, в отличие от сверхъестественного, чему в этом случае определенно возбраняется принадлежность этому классу. И тогда естественное продолжение такой демаркации, как мы видим, нисколько не интересной современному стремительно прогрессирующему познанию, это и вопрос о том, на что именно и правомерно распространение той самой области «тварного»?

Но нам здесь, как бы не увлекала нас возможность предложения нашего ответа на этот вопрос, вовсе не следует спешить; напротив, следует предпринять некий экскурс, в отсутствие которого невозможен и собственно ответ на такой вопрос.

Огл. Полезные иллюзии

Дано ли иллюзии быть полезной познанию? Вполне возможно, что едва ли не всякая иллюзия каким-то образом специфически полезна, но - не в этом суть. Вопросу здесь следует состоять в ином - возможны ли такие иллюзии, где и самому их осознанию в значении иллюзий дано нести существенную пользу познанию, откуда и единственно правильной реакцией познания возможно признание равно и выражения благодарности подобным иллюзиям? Действительно, такие иллюзии хорошо известны, иногда вплоть до того, что именам таких иллюзий дано нести и службу как части формулировок важных положений науки. Конечно, вне конкуренции здесь «вечный двигатель», но нам, чтобы не допустить ненужных ошибок не помешает построить такой анализ и в некоем определенном порядке.

Тогда и следует начать тем, что обратиться к рассмотрению одной куда как скромной физической сущности, что в некотором отношении позволяет признание в значении иллюзии, а именно - к рассмотрению того, чему дано носить имя «идеальный газ». Такая «иллюзия» в свое время была предложена некто Д’Аламбером, определившим на основании этой модели некие важные принципы, на основе чего был определен и способ вычисления величины лобового сопротивления. Другое дело, что Д’Аламберу все же довелось представлять собой ученого дорелятивистских времен, еще не допускавшего, что скорость физических процессов прямо ограничена величиной 300 000 км/с как предельным значением скорости распространения поля, откуда и идеальный газ попросту невозможен, поскольку и любому газу в силу такой причины дано обнаружить пусть и сверхмалую, но вязкость. Но и иллюзия «идеальный газ», хотя схеме с таким именем и не дано описывать физическую реальность буквальным образом, смогла обнаружить полезность и в том отношении, что помогла изучению реального газа уже как не располагающего качествами «идеального». То есть идее «идеального газа» и дано принести пользу в смысле предоставление возможности как таковой формулировки нечто способа задания эталона некоей реальности или порядка посредством отождествления с гипотетической альтернативой. Или - посредством идеи «идеального газа» физике и доводится преуспеть в понимании реального газа теперь уже как неспособного к проявлению свойств, отличающих подобного рода гипотетическую альтернативу. То есть, реальность по отношению такого рода схемы и предполагала обращение нечто комплексом одновременно и кинетических потерь и - диссипативного распыления, чего не дано знать идеальной схеме.

В таком случае и некие иллюзии можно рассматривать как полезные в том отношении, что отождествляемым ими идеализированным построениям дано приносить пользу собственно в части возможности выделения ограничений, пределов возможности, и, не следует уходить и от такой дефиниции, выделения и «явных недостатков» реального. Как таковую подобного рода специфику на деле и следует отождествлять практически с каждой известной «полезной иллюзией». Или если начать с главнейшей из них - «вечного двигателя», то собственно принцип его невозможности прямо и обращается основанием двух существенных положений физики - невозможности вечного двигателя первого и второго рода иначе - первого и второго начал термодинамики. Но, скажем, «философский камень» вроде бы и не замечен в такой положительной роли, но если бросить взгляд на «передний край науки» наших дней, то здесь можно обнаружить и принцип «энергетической пирамиды» - «энергия связывающая адроны в ядрах лишь остаток той энергии, что связывает кварки в адронах». Тогда и «философский камень» - явная антитеза энергетической пирамиды, когда шаг вглубь материи носители некоей иллюзии не склонны понимать переходом и на куда более интенсивные уровни энергии, что и имеет место в действительности. Если продолжить данный экскурс, то «эфир» - это уже нечто иллюзия «вещества пространства», что просто не в той мере состоятельна, как физическая теория поля или представление о всякого рода формах, не имеющих массы покоя. Но и «эфир» в подобном отношении - все же в известном отношении как бы и «иллюзия наполовину». Далее, скажем, старинный «флогистон» - это непонимание кинетической природы температурных явлений в мире молекулярных образований, странная замена кинетического качества на субстратное качество. Пока, увы, познанию дано знать и некие сомнения в как таковой иллюзорности «машины времени», когда определенным положениям физического релятивизма дано порождать надежду на ее реальность; но если рассуждать вне проблематики физического релятивизма, то «машина времени» - это и нечто иллюзия инвариантности времени. То есть всем указанным здесь иллюзиям и дано обнаружить полезность в том отношении, что само задание такой «фигуры иллюзорности» одновременно есть признание и характерной самостоятельности некоей специфики, что столь существенна для неких форм физической конституции. Более того, данному перечню дано знать и его продолжение, скажем, посредством включения в него такой полезной иллюзии недавнего времени, как идеи «самозарождения жизни», вызвавшей к жизни научные теории ее несостоятельности, начиная со столь показательного опровержения в опыте Пастера.

А отсюда и как таковую известную из «Ареопагитик» идею равно следует заподозрить и в наличии у нее специфики такого рода «полезной» иллюзии, но - теперь иллюзии, служащей конституированию интересующего нас «тварного»; тому, как именно это можно сделать, мы посвятим и следующую часть данного анализа.

Огл. Волки и овцы

Пожалуй, вряд ли возможно предложение нечто более драматичного сюжета, чем накал страстей, позволяющий выражение посредством сопоставления «волков и овец». Тем не менее, если нам придет в голову построение таких контрастных пар как, положим «волки и креветки» или, пусть «овцы и медузы», то окружающим и дано заподозрить, что и само собой индивид, мыслящий такими контрастными парами явно обнаруживает и признаки умственных отклонений. Тем не менее, почему бы и волкам не лакомиться креветками, пусть и в период нехватки привычного корма, а овцам - опасаться медуз, если им и дано где-то соприкоснуться. Здесь дело явно в само собой природе контраста, присущего паре «волки и овцы» - этот контраст непременно указывает на нечто, придающее остроту как таковой фактуре конфликта. А далее, нам не запрещен путь построения и некоей «подобающей моменту» теории, если, положим, мы примем решение начать «с чистого листа», однако куда лучше использовать готовое решение, давным-давно предложенное тем же Бертраном Расселом.

Расселу и довелось предложить одну любопытную концепцию, здесь возможно следующее определение, «дистанции несходства», где несходство между красным и зеленым - то есть несходство по наличию признака одного и того же ряда это «близкое» несходство, а различие между красным и теплым - это различие между признаками разной природы, и тогда оно - «далекое» несходство. Да, для волков и креветки - один из возможных видов питания, но такой элемент пищевой цепи у волков не происходит из группы близких им существ. То есть притом, что как субъекты построения некоей пищевой цепи волки и овцы - стороны конфликта, но они же и субъекты такого отношения как нечто «родственная форма конституции» и, одновременно, и субъекты, населяющие общую экологическую нишу. Иными словами, доминирующее конфликтное начало преобладающей формы отношений волков и овец уже не отменяет и качества присущей им «родственной конституции» или общности места обитания. Или - если как стороны конфликта волки и овцы и обнаруживают прямую несовместимость, то - как субъектам общей конституции им удается обнаружить и явное «близкое несходство». Конечно, здесь возможно и уподобление и волков, и овец креветкам и медузам, но насколько это далекое подобие, все же следует отдавать отчет. А если извлечь из всей этой истории философский смысл, то следует думать, что нечто конфликтной форме некоей «преобладающей» связи равно не дано перечеркнуть и родственного характера некоей другой, как мы позволим себе думать, репрезентативной связи. Или - неким реальностям, наделенным нечто общей репрезентативной или фундаментальной спецификой, далее дано и вступать в конфликт, что будет вовлекать в себя и некие иные составляющие, но - не перечеркнет и присущей им специфики нечто же восхождения к явному общему началу.

А отсюда то же «тварное» и позволит отождествление как нечто общее репрезентативное начало пребывающих по некоей следующей линии в непременном конфликте «физического» и «психического». Этот момент как раз объясняет «принцип Ареопагита» - ни физическому, ни психическому не дано быть божественным, но дано лишь быть «порожденными волей Бога» и потому и то, и то - тварное, для чего уже недоступно то же излучение Фаворского света, но - им присуще и как-то возникать в мире из нечто присущего миру. Для Ареопагита здесь допустим лишь один порядок такого порождения - «божественный промысел», но нам не следует быть за это в претензии.

Важным для нас следует признать и нечто иное - и физическое, и психическое одинаково конструктивно в присущем им качестве принадлежащего «тварному». А далее, положим, здесь возможно придание такому простому принципу равно же и формы «развернутого тезиса». То есть - здесь возможно осмысление того, какую именно форму и дано принимать как таковой структуре той же общности физического и психического теперь как универсальной общности «тварного». Тем не менее, мы все же пренебрежем подобной возможностью, довольствуясь лишь тем, что, равным, образом, и физическому, и психическому дано «как тварному» располагать возможностью образования общности со всем приданным такому условию общности шлейфом образуемых здесь связей взаимного проникновения и пересечения.

В таком случае как таковая идея «нетварного» и позволит признание не иначе, как той полезной иллюзией, чему, в конце концов, и дано породить осознание одновременно и физического, и психического как подлежащих соединению в общую группу «как тварного».

Огл. Чарльз Дарвин и суд высокой инквизиции

Понятие «тварное» на деле мало кому знакомо, помимо специалистов по византийской литературе, но если рассмотреть в отдельности характерный ему план содержания, то он уже любым образом подразумевается в значительном числе неких весьма популярных представлений. Тогда нам следует вообразить и одну условную сцену, когда Чарльз Дарвин предстает перед судом инквизиции, которой дано вести ее суд на основании тех изощренных законов, чему, подобно большей части современных законодательных положений и дано принимать во внимание едва ли не «каждый чих».

Другими словами, такому «суду инквизиции» не иначе, как прямо очевидно, что Дарвин нарушает некий канон, прямо выступая против «слова божьего», но ему нежелательно оставить дело и в подвешенном состоянии, откуда этот суд и прибегает к попытке буквального определения, в чем именно и следует усматривать такое нарушение. И тогда и выясняется, что как Бог создал человека, так и Дарвину в его теориях дано рассуждать о неких процессах создания или возникновения человека. Иными словами, Дарвин никоим образом не отвергает собственно принципа «сотворения» - он прямо и признает, что имело место и положение, когда человека еще не было, и, кроме того, равно и то последующее положение, когда человек появляется благодаря некоему воздействию. То есть по пункту отрицания характера «тварности», если не брать в расчет, кто вершит творение, то Дарвин ни в чем не виновен - он прямо следует этой схеме. Но что же делает Дарвин в рамках его приверженности подобного рода общей схеме? - Он определенно предлагает другую модель, что также предполагает порядок «творения», но где как таковая процедура допускаемой им схемы чем-то явно отличается от схемы, собственно известной из Писания. Иными словами, даже с точки зрения условной «инквизиции», принцип «тварности» - широко распространенный принцип, не обозначенный каким-либо распространенным именем, но обозначающий собой существо множества ходовых и общепризнанных схем.

То есть в распространенных представлениях принцип «тварности», хотя для отождествления данного принципа и не прибегают к этому имени, - это в широком смысле принцип обратимости, отнесение к числу содержания, что в обязательном порядке в реальных или, положим, пусть лишь «номинальных» процессах и обращается содержанием, появляющимся из состояния, где оно отсутствовало. Или принцип «тварности» - это не располагающий формой именной идентичности принцип выделения содержания, что предполагает выделение как допускающее конверсионный порядок образования - образования из нечто, существовавшего ранее в момент его отсутствия.

Но на этом пути также дано появиться и проблеме психического, чему в отличие от физического, не дано обнаружить и какого-либо контура, открытого чувственной регистрации. Или человек, непременно доверяющий вездесущности приданной ему способности наблюдения, и ограничивает себя запоминанием лишь перцептивных образов, но - никак не процедурных схем и на основании этого присущего ему неведения и исключает для психического как таковое качество подлежащего становлению. Но если для некоего более осмысленного человека и психическое будет подлежать порядку становлению, то и здесь он лишь подтвердит схему Ареопагита, признавая и то же психическое в его качестве наделенного спецификой «тварного». Причем здесь уже как бы не важно, насколько такому психическому дано жить в мире с физическим, как важно то, что в присущем ему значении «бытующего» ему, равно как и физическому также дано «возникать из небытия», и как содержание, пусть лишь потенциально, предполагать наличие и модифицированных форм.

Таким образом, идее «тварного», даже не в пример более внятно, нежели неизвестной Журдену идее «прозы» дано принадлежать присущему человеку комплексу представлений, выражая собой и некую вполне определенную специфику нечто существующего. Идее «тварного» и дано предполагать признание как фактически осознанной, но - и как осознанной на условии, что ей не довелось обрести воплощения теперь и под определенным именем.

Огл. «Латинская догматика» - печать лукавого на Марксе и Ленине

Не иначе, как известное любопытство присуще и тому обстоятельству, что Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме» не упускает возможности напасть на католических святых, поскольку затронь он их православных коллег, то и публикацию его труда ожидала бы печальная судьба. Но куда более любопытно и то, что в этих «шутовских эскападах» против католицизма Ленину дано иронизировать и над самим собой - полемическая направленность его работы, означающая признание несостоятельности любых идей изоляции мира психического от мира физического фактически ничтожна и из просто признания иной догматики - в данном случае идеи Ареопагитова «тварного». Ленин фактически объявляет здесь своего рода «войну с тенью», поскольку обособление психического это, по существу, не более чем решение, предлагаемое лишь одной из ветвей европейской культурной традиции, но - никак не нечто универсальный принцип. Или - упрекая оппонентов в недостаточной эрудиции, он и сам по себе умудряется обнаружить тот же недостаток эрудиции.

Более того, подобному непониманию, - хотя здесь и следует проявить снисхождение, - дано оставить свой отпечаток и на присущем Ленину понимании психического вообще. Насколько можно судить, в его описании психического лишь случайно, в мельком проскользнувших цитатах, имеет место указание и на ту же техническую реальность нейрофизиологического аппарата. В частности, такому дано иметь место и в цитате из «раннего Богданова», где утверждается, что обмен информации в нервной системе - своего рода «обмен телеграфными кодами». Другое дело, что ни в одном из рассуждений Ленина не обнаружить и тезиса о нечто «принципиальной технизации» аппарата психики, ее построении как системы неких агрегатов и структур при наличии и такой специфики, как очевидная ограниченность такого аппарата то и как нечто характерного функционала. Таким образом, насколько можно судить, Ленин в его рассуждении странным образом и устраняется от представления то и нечто «решающего довода» или «победного гола» материалистической философии.

В таком случае в известном смысле на «уровне подсознания» ленинский «марксизм» и есть сенсуализм, строящий рассуждение на основе принципа неделимости личности. Или - здесь мы и позволим себе развить такую оценку, прибегнув к способу рассуждения, прямо и заимствованному у Ленина, а именно тому порядку вывода, когда он позволяет себе заключить, что, дескать, Энгельсу не дано было не знать трудов Авенариуса, поскольку он прямо изучал труды всех современных ему философов. Тогда, строя нашу оценку в подобного рода логике, и мы позволим себе заключить, что если классическому марксизму было бы дано высказать принцип «порожденной» (онтогенетической) природы сознания, то и Ленину не довелось бы его игнорировать и, тем более, он бы принужден был использовать такой принцип то и как некий «неотразимый аргумент». Но увы, у Ленина не найти ни слова о «порождении» или «синтетическом начале» сознания или комплекса основ личности, если только не относить к числу таковых и любопытную мысль о «влиянии на Чернышевского общей отсталости русской жизни».

Или - странность здесь следует видеть в том, что как классический марксизм, так и «убежденный марксист Ленин» любопытным образом строят опровержение сенсуализма и идеализма лишь посредством некоей аппликативной аргументации, прямо уклоняясь от анализа природы психики. И здесь им не хватает уже не должной эрудиции, но - одного важного представления о возможности некоего принципиального решения.

А тогда наше рассуждение не помешает дополнить неким цитированием, а именно, прямым свидетельством плодотворного развития идеи «тварного» в неких положениях православной догматики. Таким представлениям не дано содержать даже и намека солипсизм, в свое время столь раздражавший Ленина, и при этом утверждать возможность одновременного вовлечения человека равно и в физическое существование, равно и в условно «параллельное» духовное существование, позволяющее человеку его отвлечение от «тягот» физического существования. Самое любопытное, что согласно таким представлениям человеку не дано предполагать какого-либо отчуждения и от его физического существования:

Душа любого бессловесного животного есть жизнь тела, одушевленного ею, и этой жизнью она обладает не как сущностью, а как энергией, как тем, что существует «по отношению к чему-то», а не самостоятельно.

Ведь она, очевидно, не обладает ничем, помимо того, что действует посредством тела, когда оно уничтожается, то и она неизбежно уничтожается вместе с ним. Ведь она не менее смертна, чем тело, поскольку обо всем, что существует, говорится как о существующем относительно смерти. Вследствие этого она и умирает вместе со смертью.

Душа любого человека есть жизнь тела, одушевленного ею и она обладает животворной энергией по отношению к другому, энергией, которая проявляется по отношению к тому, что ею животворится. Но она обладает жизнью не только как энергией, но и как сущностью, поскольку живет сама по себе.

Ведь она зрится как имеющая разумную и умонепостигаемую жизнь, явно отличную от жизни тела и того, что производится телом. Поэтому, когда тело уничтожается, она не уничтожается вместе с ним. Кроме того, что не уничтожается, она пребывает еще и бессмертной, потому что соотносится с чем-то, и имеет жизнь как сущность саму по себе.

Увы, с «сугубо религиозной» точки зрения реальность тела - это неизбежная реальность, и в этом смысле всякий оппонент Ленина, называемый им «противником материализма» - это и прямой еретик. Или если и следовать религиозной точке зрения, то душа человека, как и душа животного «обладает жизнью как энергией», но, в данном случае, то и не только!

Огл. Предмет принципиально важного принципа

Настоящую стадию предпринятого нами анализа следует открыть напоминанием о том, что мы заведомо отказались от всякого расследования «деталей и обстоятельств» принципа «тварного». Тем не менее, нам следует характеризовать и нечто наиболее важный производный принцип, прямо вытекающий из базисного принципа «тварного». Это любым образом и нечто принцип фрагментации. «Тварное» - это нечто, чье создание непременно имеет место или где-либо, или - в некоей среде, и потому оно не избегает вхождения в ту среду, которой дано располагать способностью охвата равно и подобного продукта творения. Тем более что по отношению физических объектов такой зависимости не дано указывать и на что-либо необычное - эти объекты непременно отличает и специфика присутствия или в геометрическом, или - в многомерном пространстве, или в некой «экологической нише» и т.п.

Но как применить подобный подход теперь уже к задаче фиксации действительности «психического»? Здесь, хотя мы и предвидим известные сложности определения предмета информационного или коммуникативного пространства, но психическому все же дано бытовать или в некоем культурном окружении, или - и в среде коммуникации. И тогда в смысле возможности само собой бытования психическому дано предполагать и обращение в сторону подобного окружения равно же и нечто интерфейса взаимодействия, развернутого в направлении всякой из форм, располагающей возможностью взаимодействия с этим психическим. Причем важно, что если некую форму психики отличает такая специфика, как однообразие подобного интерфейса для любой из возможных форм взаимодействия, то само состояние вовлечения этой формы организации в некое определенное взаимодействие уже лишает такой интерфейс «ординарности».

То есть - всякому «тварному» и дано обнаружить фрагментарность в том, что оно либо построено как структура, либо - то и соучаствует в чем-либо в роли элемента структуры. Отсюда и как таковая квалификация «тварное» - признак того, что нечто неким образом подвержено вовлечению в структурно организованное упорядочение, но не указание на то, чем и дано явиться такого рода структуре.

Другое дело, что структурная форма обустройства тварного - это не знак его неподобия нетварному, но - нечто следующее из как таковой процедуры воспроизводства «акта творения», чему любым образом дано предполагать наличие и нечто места совершения. Но в таком рассуждении мы уже на деле предпринимаем попытку предложения нашего ответа на вопрос «что такое быть?» и только поэтому нам не следует продолжать.

Огл. Весьма важный «третий лишний»

Здесь нам уже следует напомнить тот простой факт, что писавший под именем Дионисия Ареопагита это равно же человек, и потому потенциально в его суждения способны вкрасться ошибки, а также содержаться и тем же существенным упущениям. И действительно, предложенной им схеме и дано обнаружить то качество, что ей не дано охватывать и нечто «внереализационного», то есть нечто, предполагающего образование из условия логической уместности некоего множества форм, следующих из физической уместности хотя бы одной из них. Или если некоему физическому бытию и дано содержать лишь простое счетное количество, то из этого мы равно способны узнать (условному «идеальному разуму» доступно узнать) и в целом нечто разнообразие видов математических зависимостей, хотя, быть может, этот фрагмент бытия и не состоянии сопоставить этому разнообразию должное число форм физического воплощения.

В этом случае если продолжить «логику» данного допущения, то антитезе «нетварное - тварное» и дано предполагать распространение лишь на то, для чего и собственно становление - некий существенный акт, или акт, требующий концентрации усилий, но - не условный акт, просто совершаемый как бы в силу «логической пролонгации». И в этом равно дано заключаться и некоей же существенной специфике качества «тварности» - акт творения есть существенное действие, как действие собственно и предполагающее необходимость концентрации неких существенных возможностей. И одновременно здесь дано возникнуть и чудному «третьему миру» - миру логической пролонгации.

Но в чем именно как таковой логической пролонгации и не дано совпадать с само собой творением? Творение, любым образом, это перераспределение плотности, перераспределение зон и узлов концентрации, когда логическая пролонгация - это не более чем переустройство картины на основании задания нового средства представления. Так, когда нам доводиться столкнуться с той же ситуацией невозможности завершения манипуляции деления в натуральных числах, то мы находим возможность его завершения равно и в иной манипуляции - вычислении дробей. Равно и когда нам доводиться оказаться в ситуации невозможности добавления некоего значения, поскольку (пусть и не более чем в данной размерности счисления) оно лишено конечности, мы вводим и условный принцип такой конечности или исчисление бесконечно малых. Причем следует понимать, что если физическая репрезентация показывает нам пример корректного деления «в натуральных числах», то мы, подбирая иные сочетания элементам, определяющим такую комбинацию, легко можем реализовать и случай некорректного схождения.

Важно то, что здесь нам дано обрести возможность и как бы «расшивки» узкого места не более чем на уровне представления, никак не вторгаясь в как таковую реальность, собственно и подлежащую представлению. То есть - реальности дано как быть, так и продолжать сохранять «идентичной самой себе», но нам дано искать лишь способ освещения, любым образом более гармоничный этой реальности, но - не манипулировать как таковой реальностью. И нам остается лишь сожалеть, что Ареопагиту была неведома как таковая проблема «логики схемы».

А отсюда и антитезу «нетварное - тварное» следует определять как важную, но и при этом - как не более чем частную антитезу. Тем не менее, качеству существенности этой антитезы дано исходить из того, что реальность всякого физического - это реальность «тварного», но при этом она важна лишь «поскольку, постольку» поскольку в ней выпадает и нечто иная реальность - сфера «логической пролонгации». Другое дело, что понимать реализационное («тварное») собственно «как реализационное» - это явно существенно, даже если и не догадываться о реальности такого «третьего члена» как внереализационное.

Огл. Аспект «конструктивности» принципа «тварного»

Следует напомнить, что открыть настоящий анализ довелось и нашему краткому экскурсу в проблематику значения для познания физической инерции - ее двойной роли, - то и как средства избавления от заблуждения, то и - как путеводной нити в пути познания физических явлений. Тогда возможно ли и то предположение, что и идея «тварного» едва не столь же конструктивна в смысле возможной результативности?

Скорее всего, от принципа «тварного» не следует ожидать какой-либо «прямой» конструктивности. Ожидать появления сколько-нибудь существенного нового знания благодаря пониманию, что физические и психические системы - продукты физических процессов, и равно от мысли, что эти системы обустроены как комплексы или сочетания частей вряд ли разумно. Здесь если и дано лелеять какие-либо надежды, то, по большей мере, все же и характерно слабые надежды.

Другое дело - это определяемая принятием данного принципа некая возможная рационализация корпуса представлений познания. Или - здесь разумно предполагать или некую коррекцию или - тогда и полное избавление от концепций, строящихся как задание неких принципов или условий в формате «как есть». Принципу «тварного» собственно и дано предполагать тот смысл, что все существующее в его понимании как некая физическая или психическая форма уже не предполагает введения «как есть», но любым образом предполагает введение и посредством представления, каким же образом ему и дано было заявиться как нечто обретенному. То есть принципу «тварного» и дано представить физическую и психическую реальность как действительность неких возможностей порождения, причем именно «что в онтогенезе, что в филогенезе». Или - такому принципу дано обратить все наполняющее физический и психический мир то и теми же продуктами онтогенетической собирательности или филогенетического становления. На подобном фоне и всякое «не такое» оно же - и всяким образом «нетварное».

Или - принцип «тварного» на деле - это и не иначе, как некий запрет; а как запрету ему дано исключать не возможность отождествления явления «явлением», но - исключать то и возможность осознания некоего проявления как «не знающего окружения и становления». Иными словами, принципу «тварного» любым образом и дано обязывать к расширению картины явления теперь уже за рамки присущей ему феноменологии или, иначе, нечто «номинальной» формы представительства.

Кроме того, через соединение в «тварном» физическому и психическому дано обрести и качество нечто «равноправных игроков» или - то и как таковое качество предполагающих известное подобие то и в значении «порождений творения». Отсюда и возможно задание физического и психического как нечто «комплементарной пары, определенной в своей специфике комплементарности посредством некой формулы подобного рода ‘комплементарности’». Естественное следствие подобного принципа - то, что для физического и психического их общая принадлежность «тварному» она же и как таковая возможность «нахождения в контакте», что означает, что как стороне контакта ни одной из них и не дано возвыситься над другой. А само собой подобное равноправие и есть не иначе, как нечто «решающий аргумент» всякой критики сенсуализма.

07.2018 - 04.2020 г.

 

«18+» © 2001-2020 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.