Общая онтология

Эссе раздела


Отношение - элементарная связующая субстанция картины мира


 

Существенный смысл Ареопагитова «тварного»


 

Общая теория анализа объектов


 

Общая теория онтологических констуитивов


 

На основании сущностей, случайностей и универсалий. В защиту констуитивной онтологии


 

Философская теория базисной структуры «тип - экземпляр»


 

Математика или общая теория структур?


 

Причинность


 

Архитектура и архитектоника причинно-следственной связи


 

Типология отношения «условие - обретение»


 

Неизбежность сингулярного начала реверсирующей редукцию дедукции


 

Функция и пропорция


 

Установление природы случайного посредством анализа конкретных «ситуаций проницаемости»


 

Формализация как репрезентация действительного на предельно рафинированном «уровне формального»


 

Бытиё - не погонщик


 

Закон и уподобляемый ему норматив


 

Три плана идентичности


 

Эскалация запроса идентичности


 

Мир как асимметрия и расстановка


 

Возможность и необходимость


 

Понятийный хаос и иллюзия метафизического скачка


 

Философия использования


 

Философская теория момента выделения особенного


 

Проблема субстратной тотальности


 

Существенный смысл Ареопагитова «тварного»

Шухов А.

Содержание

Иногда сложно представить, какую необычную историю происхождения дано знать за собой неким принципам, столь существенным для человеческого познания. На наш взгляд один из этих принципов и отличает тот уровень значимости, что и позволяет его постановку в один ряд с тем же фундаментальным принципом Галилеевой инерции.

Потому и следует начать с пояснения, в чем принципу Галилеевой инерции дано обнаружить и столь существенное значение. В первую очередь здесь необходимо указание на нечто «эпистемологический» эффект принципа инерции; по существу, подобный эффект это не иначе, как эффект «списания в архив» пожалуй, что весьма существенного массива прежних и, по существу, наивных представлений о форме и порядке организации физической действительности, или идей так называемой «Аристотелевой физики». Эти представления и настигает судьба устранения из корпуса физического познания и признания всего лишь формой философских умствований, не подкрепленных верификацией в физическом эксперименте. Соответственно и некоему объемному корпусу литературы, ранее не исключавшему признания и в качестве прямого описания физического мира, выпадает и судьба едва ли не полной утраты научного значения. Иными словами, здесь имеет место ситуация, когда некие интеллектуальные продукты уже как признанные несостоятельными и ожидает судьба их устранения из корпуса научных данных теперь уже как нечто ненужного для познания. И здесь же собственно акту устранения такого «обременения» и дано обратиться еще и существенным прояснением представлений познания. Второе - принципу инерции дано повлечь за собой еще и реальность нечто двуначальной посылки - где имеет место сила, там следует предполагать и наличие ускорения, а где движение совершается с ускорением, там неизбежно и действие силы. Иными словами, собственно схеме силового взаимодействия и дано обрести ясные очертания за счет переустройства на основе задания теперь и сугубо формальных начал. Тогда неким третьим важным результатом принципа инерции и возможно признание теперь уже следствия из подобной «силовой схемы» - обретение познанием еще и физической картины теперь уже характерной природы различного рода сил. В частности, отсюда и дано утвердиться существенным для физической картины представлениям о силах притяжения или силах сопротивления. Скорее всего, без понимания такого физического начала как «сила» познанию вряд ли бы преуспеть и в понимании такого важного физического начала, как электромагнитная индукция. И явления индукции и - явления притяжения зарядов - непременно нечто силовые явления.

Другими словами, идее Галилеевой инерции дано было оказать двоякое влияние - с одной стороны, послужить средством «устранения лишнего», и, здесь же, помочь набрести на жилу, богатую «самородками», столь важными в смысле перспектив познания. Или - идея Галилеевой инерции тогда уже не только позволила остановиться на пути по ложному следу, но, одновременно, и сумела вывести на путь ясной перспективы прогресса познания.

В таком случае и следует обратить внимание, что потенциально едва ли не столь же результативную идею, в особенности - в части освобождения от умственного «мусора» уже не ожидала судьба быть воспринятой познанием, хотя она и получила известность в момент еще опубликования знаменитых «Ареопагитик». Тогда мы и намерены восполнить этот недостаток, хотя к нашему времени и философский смысл этой идеи уже не столь актуален, каким ему и дано было быть, скажем, пусть и века за два до наших дней.

Огл. Дано ли Фаворскому свету чем-то помочь человечеству?

«Всему прогрессивному человечеству», конечно же, привычно мыслить в понятиях нашей современности, и пренебрегать всякими там конструкциями архаичной теологии, поскольку они его как бы «элементарно не затрагивают». Тем не менее, нам все же следует отвести некое время на просвещение «прогрессивного человечества» в том, что это такое «Фаворский свет».

Здесь речь идет о том, что «Господь Бог наш», а, вернее, одна из его ипостасей Сын Божий, встретившись на горе Фавор со своими учениками, поразил их нечто «нетварным светом». Но здесь, зафиксировав этот важный момент, нам уже следует пренебречь возможностью погружения в существо или некие констуитивные начала такого «нетварного света», но поговорить о том, чем именно «в свете» этого света, как и следует из тех же «Ареопагитик», и дано явиться тому свету, что уже позволит признание как «не нетварный». То есть Фаворский свет, поскольку он нетварный и исходящий от Бога, то потому он и не позволяет восприятие чувственными органами, и каким именно образом он может быть уловлен - это вопрос достаточно сложный. Но здесь же и другой свет, исходящий от Солнца или от любого иного физического источника излучения в световом диапазоне частотного спектра - он-то как раз и позволяет восприятие чувственными органами. То есть, заметим, чувственные органы, согласно этой схеме, и есть регистраторы неких вполне определенных явлений, а не явлений вообще. То есть они наделены и нечто определенной «сферой компетенции», и именно в ней им и дано преуспевать.

Но то, о чем мы только что говорили, это больше предисловие, когда существенному моменту здесь дано состоять в следующем. Дело в том, что Фаворский свет, тогда нам следует принести извинения и признать предлагаемую квалификацию лишь метафорой - это нечто как бы «сама материя» Бога и потому в известном смысле, опять же, сугубо приблизительно, исключает и возможность создания Богом, но способна лишь исходить от Бога. То есть - отношения Бога с Фаворским светом не столь просты и, скорее всего, они и не нашего ума дело, но важно одно - это те отношения, в которых Бог не посягает на собственно права создателя этого чудесного света. Но теперь уже в отношении того же электромагнитного излучения в световом диапазоне спектра это явно не так - здесь-то Богу и дано не просто претендовать, но и характерно позволять признание тем же создателем данного явления, причем не только присущей ему общей конституции, но, более того, и каждого события испускания порции фотонов. То есть по отношению к Богу это самое электромагнитное излучение в световом диапазоне и есть продукт его созидательной деятельности, творение. Возможно, «прогрессивное человечество» поймет это различение неважным, но такое любопытное утверждение нам и удается отыскать в тех же «Ареопагитиках».

Но если «прогрессивному человечеству» это и не важно, то, оно уже не вполне осознает того предмета, от которого так поспешает отказаться. Дело в том, что посредством такого простого дуализма безвестному автору «Ареопагитик» и удалось предложение одной любопытной базы классификации - все естественное, чему и дано находиться за границами сверхъестественного, это продукт творения, в отличие от сверхъестественного, которому уже определенно возбраняется включение в данный класс. И тогда то, чего явно не дано увидеть подслеповатому «прогрессивному человечеству», это не само данное различение, но вопрос о том, на что же тогда и дано распространить эту самую область «тварного»?

Но и нам здесь не следует спешить с ответом на этот важный вопрос, невнимание к чему тогда представляет в невыгодном свете даже и само прогрессивное человечество, но - следует предпринять некий экскурс, без которого и ответ на этот вопрос просто невозможен.

Огл. Полезные иллюзии

Можно ли предполагать вероятную пользу от существования иллюзий? Возможно, что и чуть ли не каждая иллюзия способна приносить специфическую пользу, но не в этом суть. Вопрос здесь следует видеть в ином - а возможны ли и такие иллюзии, где и самому их осознанию в значении иллюзий уже дано обращаться столь существенной пользой познанию, что и единственно правильной реакцией познания тогда и возможно признание того же выражения огромной благодарности подобным иллюзиям? Да, такие иллюзии известны, даже вплоть до того, что и собственно именам этих иллюзий дано образовать собой и часть формулировок неких существенных положений науки. Конечно, здесь вне конкуренции собственно великий и могучий «вечный двигатель», но нам не помешает рассмотрение данной проблемы еще и в определенном порядке.

Возьмем тогда одну куда более скромную сущность, что равно позволяет признание в значении иллюзии, что и определяется наукой как «идеальный газ». Ее в свое время довелось предложить некто Д’Аламберу, определившему на основании такой модели некие важные принципы, на основе чего уже был определен и способ вычисления величины лобового сопротивления. Но не суть, Д’Аламберу все же довелось быть ученым дорелятивистского времени, тогда еще не представлявшему, что скорость физических процессов прямо ограничена величиной 300 000 км/с как предельным значением скорости распространения поля, откуда и идеальный газ попросту невозможен, поскольку и любому газу в силу такой причины дано обнаружить пусть и сверхмалую, но вязкость. Но и иллюзия «идеальный газ», хотя схеме с таким именем и не дано описать физическую реальность уже буквальным образом, уже обнаружила полезность и в том отношении, что позволяет изучение реального газа теперь уже как не располагающего качествами «идеального». То есть идее «идеального газа» и дано принести пользу уже собственно в смысле формулировки нечто способа задания эталона посредством построения гипотетической альтернативы. Или - через «идеальный газ» физике и дано преуспеть в понимании реального газа теперь уже как не способного к проявлению свойств, что позволяли бы отождествление такой гипотетической альтернативе. Или - реальность и выступала здесь как нечто комплекс одновременно и кинетических потерь и - диссипативного распыления, чего не дано было знать той же идеальной схеме.

Тогда и некие иллюзии можно понимать полезными в том отношении, что отождествляемым ими идеализированным построениям и дано приносить пользу уже в смысле возможности выделения ограничений, пределов возможности, и, не следует уходить и от подобной дефиниции, и выделения «явных недостатков» реального. Собственно подобную специфику фактически и следует отождествлять практически с каждой известной «полезной иллюзией». Или если начать с главнейшей из них - «вечного двигателя», то собственно принцип его невозможности прямо и обращается основанием двух существенных положений физики - невозможности вечного двигателя первого и второго рода или - первого и второго начала термодинамики. Но, скажем, тот же «философский камень» вроде бы и не замечен в такой положительной роли, но если бросить взгляд на «передний край науки» наших дней, то здесь можно обнаружить и принцип «энергетической пирамиды» - «энергия связывающая адроны в ядрах это лишь остаток той энергии, что связывает кварки в адронах». Тогда и «философский камень» - это явная антитеза этой энергетической пирамиды, когда шаг вглубь материи носители некоей иллюзии уже не склонны понимать переходом на куда более интенсивные уровни энергии, что и имеет место в действительности. Если продолжить данный экскурс, то «эфир» - это уже нечто иллюзия «вещества пространства», что просто не в той мере состоятельна, как физическая теория поля или представление о всякого рода формах, не имеющих массы покоя. Но и «эфир» в подобном отношении - еще это и как бы «иллюзия наполовину». Далее, скажем, старинный «флогистон» - это непонимание кинетической природы температурных явлений в мире молекулярных образований, странная замена кинетического качества на субстратное качество. Пока не так просто дано обстоять и той же картине «машины времени», когда определенным положениям физического релятивизма и дано порождать надежду на ее реальность; но если рассуждать вне проблематики физического релятивизма, то «машина времени» - это иллюзия инвариантности времени. То есть все названным иллюзиям тогда и дано приносить пользу в том отношении, что само задание такой «фигуры иллюзорности» и позволяет выделение некоей специфики, что столь существенна для неких форм физической конституции. Более того, данный перечень позволяет и продолжение, скажем, посредством включения в него и такой полезной иллюзии недавнего времени, как идея «самозарождения жизни», вызвавшая к жизни научные теории ее несостоятельности, начиная со столь показательного опровержения в виде опыта Пастера.

В этом смысле и предложенную Ареопагитом идею «нетварного» также следует заподозрить на предмет ее отнесения к числу такого рода «полезных иллюзий», но теперь уже иллюзии, служащей конституированию интересующего нас «тварного»; тому, как именно это можно сделать, мы уже посвятим следующую часть настоящего анализа.

Огл. Волки и овцы

Пожалуй, вряд ли возможно предложение нечто более драматичного сюжета, чем накал страстей, позволяющий выражение посредством сопоставления «овец и волков». Тем не менее, если нам придет в голову построение таких контрастных пар как, положим «волки и креветки» или, пусть «овцы и медузы», то и окружающим будет дано подумать, что и как таковой индивид, мыслящий этими контрастными парами явно обнаруживает и признаки умственных отклонений. Тем не менее, почему бы и волкам не лакомиться креветками, пусть и в период нехватки привычной пищи, а овцам - опасаться медуз, если им и дано где-то соприкоснуться. Здесь дело явно в само собой природе контраста, присущего паре «волки и овцы» - этот контраст непременно и указывает на нечто, придающее остроту как таковой фактуре конфликта. А далее, нам не запрещен путь построения и некоей «подобающей моменту» теории, если, положим, мы примем решение начать «с чистого листа», однако куда лучше использовать готовое решение, давным-давно уже найденное тем же Бертраном Расселом.

Рассел предложил нечто концепцию, здесь возможно следующее определение, «дистанции несходства», где несходство между красным и зеленым - то есть несходство по наличию признака одного и того же ряда это «близкое» несходство, а различие между красным и теплым - это различие между признаками разной природы, и тогда оно - «далекое» несходство. Да, для волков и креветки - один из возможных видов питания, но такой элемент пищевой цепи у волков не происходит из группы достаточно близких им существ. То есть притом, что как субъекты построения некоей пищевой цепи волки и овцы - стороны конфликта, но они же и субъекты такого отношения как нечто «родственная форма конституции» и, одновременно, и субъекты, населяющие общую экологическую нишу. Иными словами, доминирующее конфликтное начало преобладающей формы отношений волков и овец уже не отменяет и качества присущей им «родственной конституции» или той же общности места обитания. Или - если как стороны конфликта волки и овцы и обнаруживают прямую несовместимость, но как субъектам общей конституции тогда им и удается обнаружить то же «близкое несходство». Конечно, здесь возможно и то же уподобление и волков, и овец креветкам и медузам, но насколько это далекое подобие, все же следует отдавать отчет. А если извлечь из всей этой истории философский смысл, то следует думать, что некоей конфликтной форме некоей «преобладающей» связи равно не дано перечеркнуть и родственного характера некоей другой, как мы позволим себе думать, репрезентативной связи. Или - неким реальностям, наделенным нечто общей репрезентативной или фундаментальной спецификой, далее и дано вступать в конфликт, что будет вовлекать в себя и некие иные составляющие, но - явно не перечеркнет присущую им специфику того же восхождения к некоему общему началу.

А тогда и то же «тварное» позволит отождествление как нечто общее репрезентативное начало тех же пребывающих по некоей следующей линии в непременном конфликте «физического» и «психического». Этот момент как раз и объясняет «принцип Ареопагита» - ни физическому, ни психическому не дано быть божественным, но дано быть лишь «порожденными волей Бога» и потому и то, и то - это тварное, что уже не в состоянии излучать Фаворский свет, но - в состоянии как-то возникать в мире из нечто присущего миру. Для Ареопагита здесь допустим лишь один порядок такого порождения - «божественный промысел», но нам не следует быть за это в претензии.

Важным для нас следует понимать и нечто иное - и физическое, и психическое одинаково конструктивно уже в присущем им качестве принадлежности «тварному». А далее, положим, здесь возможно придание подобному простому принципу еще и формы «развернутого тезиса». То есть - здесь уже возможно и осмысление того, как именно и дано структурироваться той же общности физического и психического теперь уже «как тварного». Но мы уже принципиально пренебрежем подобной возможностью, довольствуясь лишь тем, что, равным, образом, и физическое, и психическое дано «как тварному» отличать и возможности образования общности еще и со всем приданным такому условию общности шлейфом образуемых здесь связей взаимного проникновения и пересечения.

В таком случае собственно идея «нетварного» и позволит признание не иначе, как той полезной иллюзией, чему, в конце концов, и дано породить осознание как физического, так и психического как образующих общность «как тварного».

Огл. Чарльз Дарвин и суд высокой инквизиции

Понятие «тварное» на деле вряд ли кому известно, кроме специалистов по византийской литературе, но если рассмотреть в отдельности характерный ему план содержания, то он уже любым образом подразумевается в значительном числе неких весьма популярных представлений. Тогда нам и следует вообразить условную сцену, когда Чарльз Дарвин предстает перед судом инквизиции, чему и дано вести ее суд на основании тех изощренных законов, чему, подобно большей части современных законодательных положений дано принимать во внимание едва ли не «каждый чих».

Другими словами, такому «суду инквизиции» уже очевидно, что Дарвин таки нарушает некий канон, прямо выступая против «слова божьего», но ей нежелательно и оставить дело в подвешенном состоянии, откуда этот суд и прибегает к попытке буквального определения, в чем именно и следует усматривать это нарушение. И тогда и выясняется, что как Бог создал человека, так и Дарвину в его теориях дано рассуждать о неких процессах создания или возникновения человека. Иными словами, Дарвин никоим образом не отвергает собственно принципа «сотворения» - он прямо и признает, что имело место и то положение, когда человека еще не было, и - еще и то последующее положение, когда уже человек появляется благодаря некоему воздействию. То есть по пункту отрицания характера «тварности», если не брать в расчет, кто вершит это творение, то Дарвин ни в чем не виновен - он прямо следует этой схеме. Но что же делает Дарвин в рамках его приверженности этой общей схеме? - Он определенно предлагает другую модель, что также предполагает порядок «творения», но где уже как таковая процедура допускаемой им схемы чем-то явно отличается от известной из Писания. Иными словами, даже с точки зрения условной «инквизиции», принцип «тварности» - это широко распространенный принцип, не обозначенный каким-либо распространенным именем, но обозначающий собой существо множества ходовых и общепризнанных схем.

То есть в распространенных представлениях принцип «тварности», хотя там он и не назван таким именем, - это в широком смысле принцип обратимости, отнесение к числу содержания, что в обязательном порядке в тех же реальных или, положим, хотя бы «номинальных» процессах и обращается содержанием, появляющимся из состояния, где оно еще отсутствовало. Или принцип «тварности» - это не располагающий формой именной идентичности принцип выделения содержания, что и предполагает выделение как допускающее конверсионный порядок образования - образования из нечто, что существовало на предыдущей стадии в момент его отсутствия.

Но на этом пути также дано появиться и проблеме психического, чему уже в отличие от физического, и не дано обнаружить никакого открытого чувственной регистрации контура. Или человек, непременно доверяющий вездесущности приданной ему способности наблюдения, и ограничивает себя запоминанием лишь перцептивных образов, но - никак не процедурных схем и на основании этого присущего ему неведения и исключает для психического его качество подлежащего становлению. Но если для некоего более осмысленного человека и психическое будет подлежать порядку становлению, то здесь он лишь подтвердит схему Ареопагита, уже признавая и то же психическое в его качестве наделенного конституцией «тварного». Причем здесь уже как бы не важно, насколько такому психическому дано жить в мире с физическим, как важно то, что в присущем ему значении «бытующего» ему, равно как и физическому уже дано «возникать из небытия», и как содержание, пусть лишь потенциально, предполагать и наличие модифицированных форм.

Таким образом, идее «тварного», даже не в пример более внятно, нежели неизвестная Журдену идея «прозы» уже дано принадлежать присущему человеку комплексу представлений, выражая собой и некую вполне определенную специфику нечто существующего. Идея «тварного» тогда и будет предполагать признание как фактически осознанная, но - как осознанная на условиях, что еще не обрела воплощение теперь уже под определенным именем.

Огл. Маркс и Ленин - охвостье латинской догматики

Самое любопытное, что Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме» не упускает возможности нападения и на католических святых, поскольку если бы его озарила мысль затронуть их православных коллег, то и его труд постигла бы печальная судьба. Но самое любопытное, что в такой атаке на католицизм Ленин фактически иронизирует непосредственно над собой - вся полемическая направленность его работы, означающая признание несостоятельности любых идей изоляции мира психического от мира физического фактически и обращается ничтожной просто из признания другой догматики - в данном случае идеи Ареопагитова «тварного». Ленин фактически объявляет здесь своего рода «войну с тенью», поскольку обособление психического это, по существу, специфика лишь одной из форм культурной традиции, но никак не нечто общепризнанный принцип. Или - упрекая оппонентов в недостаточной эрудиции, сам он фактически обнаруживает ту же недостаточную эрудицию.

И, между прочим, этому непониманию, если оценивать его философствование, дано оставить след и на само собой присущем Ленину понимании психического. В его описании психического только случайно, в неких мельком проскользнувших цитатах, имеет место указание на как таковую техническую реальность нейрофизиологического аппарата. В частности, он приводит цитату из «раннего Богданова», где утверждается, что обмен информации в нервной системе - это своего рода «обмен телеграфными кодами». Но в его рассуждении уже не обнаружить тезиса тогда и о нечто «принципиальной технизации» аппарата психики, ее построении как системы неких агрегатов и структур при наличии и такой специфики, как очевидная ограниченность подобного аппарата уже как некоего характерного функционала. То есть Ленин в своем рассуждении странным образом и устраняется от представления как бы «решающего довода» или «победного гола» материалистической теории.

Или на уровне подсознания ленинский «марксизм» и есть некий сенсуализм, фактически и строящий суждения на принципе неделимости личности. Или - нам также дано построить наше рассуждение и по образцу известной «логики Ленина»: что, дескать, Энгельсу не дано было не знать трудов Авенариуса, поскольку он прямо изучал труды любых философов. Как мы понимаем, если тот же марксизм каким-то образом и включал бы в себя тезис о «порождении личности», то такой принцип не дано было обойти и собственно Ленину, тем более что он любым образом позволял бы использование и как тот же «неотразимый аргумент». Но о «порождении» или «выстроенности» личности Ленину странным образом не удается произнести и слова, если только не напомнить об упомянутом лишь в приложении «влиянии на Чернышевского общей отсталости русской жизни».

Или марксизм и вслед за его основоположниками и «марксист Ленин» и предпочитают опровержение сенсуализма и идеализма посредством некоей аппликативной аргументации, уже уклоняясь от анализа природы психики. И здесь им уже не хватает не должной эрудиции, но - тогда уже одного важного представления о возможности одного принципиального решения.

Здесь наше рассуждение тогда и следует дополнить одной цитатой, как же именно идея тварного и предполагает возможное оплодотворение в неких положениях православной догматики. В этих представлениях нет и намека на солипсизм, воспрепятствование которому столь заботит того же Ленина, но здесь уже в наличии как составляющая непременного вовлечения человека в физическое существование, так и параллельная составляющая отвлеченности от физического существования посредством духовного существования. Здесь человек уже не предполагает никакого отчуждения от своего физического существования:

Душа любого бессловесного животного есть жизнь тела, одушевленного ею, и этой жизнью она обладает не как сущностью, а как энергией, как тем, что существует «по отношению к чему-то», а не самостоятельно.

Ведь она, очевидно, не обладает ничем, помимо того, что действует посредством тела, когда оно уничтожается, то и она неизбежно уничтожается вместе с ним. Ведь она не менее смертна, чем тело, поскольку обо всем, что существует, говорится как о существующем относительно смерти. Вследствие этого она и умирает вместе со смертью.

Душа любого человека есть жизнь тела, одушевленного ею и она обладает животворной энергией по отношению к другому, энергией, которая проявляется по отношению к тому, что ею животворится. Но она обладает жизнью не только как энергией, но и как сущностью, поскольку живет сама по себе.

Ведь она зрится как имеющая разумную и умонепостигаемую жизнь, явно отличную от жизни тела и того, что производится телом. Поэтому, когда тело уничтожается, она не уничтожается вместе с ним. Кроме того, что не уничтожается, она пребывает еще и бессмертной, потому что соотносится с чем-то, и имеет жизнь как сущность саму по себе.

Увы, тело реально, и те оппоненты, что и представляются Ленину противниками материализма - не более чем банальные еретики. Или - как бы то ни было, душа человека, как и душа животного «обладает жизнью как энергией», но, в данном случае, уже не только!

Огл. Наиболее важный принцип

Нам все же следует напомнить, что здесь мы заранее отказались от всякой конкретизации принципа «тварного». Тем не менее, нам вряд ли избежать указания и некоего наиболее важного производного принципа, прямо вытекающего из базисного принципа «тварного». Это - любым образом принцип фрагментации. «Тварное» - это нечто, непременно предполагающее создание где-либо или же - в некоей среде, и потому ему и не избежать вхождения в эту среду, чему каким-то образом дано охватывать еще и подобный продукт творения. Но для физических объектов в этом явно нет сложности - они присутствуют или в геометрическом, или - в многомерном пространстве, или в некой «экологической нише» и т.п.

Но как здесь быть с тем же «психическим»? Хотя нам и сложно определить, что такое само собой информационное или коммуникативное пространство, но психическому, так или иначе, все же дано бытовать или в некоем культурном окружении, или - в среде коммуникации. И здесь ему и дано не иначе, как выставить в сторону форм этого окружения или среды еще и нечто интерфейс взаимодействия, развернутый в направлении той или иной присутствующей в такой среде структуры или формы. Даже если это некий «принципиально стереотипный» интерфейс, он уже не стереотипный лишь фактом обращения на одну из внешних сторон.

То есть через фрагментацию всякое, что и позволяет признание тварным и обнаружит способность еще и заявления условия той же структурной организации. «Тварное» - это любым образом возможность сугубо поверхностной фиксации условия структурной организации любой из обозначенных таким признаком форм, что не говорит о том, какова действительность такой структуры, но лишь указывает на то, что такая структурность и принадлежит действительности.

Другое дело, что структурная данность тварного не будет следовать из его антитезы нетварному; но будет следовать из самой формулы события творения как акта, в отношении чего возможно указание и места совершения. Но здесь мы уже вторгаемся в тематику аксиоматических начал самой схемы существования и - нам не следует продолжать.

Огл. Третий лишний

Как бы то ни было, но и Ареопагит - это человек, а не бог, и потому и предложенной им антитезе все же не дано описывать действительность теперь уже в полной мере. Эта схема тогда уже никоим образом не в состоянии охватить и нечто «внереализационное», то есть то, что и предполагает образование благодаря логической уместности некоего множества форм, следующих из физической уместности хотя бы одной из них. Или если некоему физическому бытию и дано содержать лишь простое счетное количество, то из этого мы равно способны узнать (условный «идеальный разум» способен узнать) и в целом нечто разнообразие видов математических зависимостей, хотя, быть может, этот фрагмент бытия и не состоянии сопоставить этому разнообразию должное число форм физического воплощения.

То есть антитезе «нетварное - тварное» и дано предполагать распространение лишь на то, для чего и само становление - это существенный акт, то есть акт, требующий концентрации усилий, но - не просто нечто «логической пролонгации». И в этом нам также следует видеть существенную специфику условия «тварности» - акт творения есть существенное действие, как действие собственно и предполагающее необходимость концентрации неких существенных возможностей. И одновременно здесь дано возникнуть и чудному «третьему миру» - миру логической пролонгации.

Но чем же логической пролонгации тогда и дано не совпадать с тем же творением? Творение, любым образом, это перераспределение плотности, перераспределение зон и узлов концентрации, когда логическая пролонгация - это не более чем переустройство картины на основании задания нового средства представления. Так, когда мы не в состоянии завершить деление, и вынуждены к включению в наш ответ еще и остатка от деления, то одним этим уже обретаем и новое средство представления - дробь. Когда мы не в состоянии определиться с порядком добавления, откуда вынуждены добавлять новое содержание и в собственно порядок добавления, то так нам дано получить и такую новую форму организации, как исчисление бесконечно малых.

Но в каждом из данных вариантов и непосредственно следованию будет дано следовать из возможности «расшить» узкое место того следования, что не позволяло схождения в том его исходном порядке следования, но чему не дано означать никакой возможности тогда уже той или иной замены неудачного следования теперь уже неким удачным. Здесь нам лишь и дано некое «неудачное» в некоем освещении следование, что нам и дано характеризовать как удачное в другом освещении, - то есть здесь нам и дано выделять нечто возможность изменения освещения, но - не изменение содержания. К сожалению, для Ареопагита модификация через «изменение освещения» - это явно не его тема.

То есть антитеза «нетварное - тварное» это явным образом важная, эффективная, но, притом и не более чем частная антитеза. Но поскольку эта антитеза существенна для выделения физической действительности, то здесь она чуть ли не «гиперзначима», но и при этом и явным образом не «сверхзначима», поскольку не в состоянии охватить своей «фигурой альтернативы» и нечто область внереализационного. Но и понимать принцип построения «области реализационного» - это все же не так уж и мало, даже если и не понимать принцип построения области внереализационного.

Огл. Компонент конструктивности принципа «тварное»

Как помнится, данный анализ нам и довелось начать с изложения нашего понимания того же значения Галилеевой инерции, что не только позволила устранение некоего загромождающего познание хлама, но и обратилась обретением идей неких существенных конструктивных последствий, в частности, тем же представлением о силах сопротивления. Можно ли предполагать что идее «тварного» также дано принести и некие конструктивные результаты?

Скорее всего, ожидать от идеи «тварного» неких конструктивных результатов - все же иллюзорная надежда. Каких новых результатов можно было бы ожидать от представления, что физические и психические системы - продукты физических процессов, и равно от мысли, что все эти системы и обустроены как комплексы или сочетания частей? Скорее, здесь можно предполагать лишь констатацию факта и выделение на этом фоне тех же физических идеализмов, то есть идеальных форм активности физической природы, что в таком достатке можно наблюдать вблизи абсолютного нуля температуры. Быть может, здесь и следует ожидать перспективы выделения неких принципов, но это, конечно, весьма слабая надежда.

Другое дело - это уже нечто возможность «зачистки» корпуса познания. Здесь, скорее, и следует ожидать коррекции или же полного избавления от концепций, столь склонных к введению неких принципов и условий в странном формате «как есть». Принцип «тварного» собственно и обнаруживает тот смысл, что все существующее в его понимании как некая физическая или психическая форма уже не предполагает введения «как есть», но любым образом и предполагает введение посредством представления каким же образом ему и дано было предстать как нечто обретенное. То есть принципу «тварного» и дано представить физическую и психическую реальность как действительность неких возможностей порождения, причем именно «что в онтогенезе, что в филогенезе». Или - ему дано представить все наполняющее физический и психический мир уже как онтогенетическую собирательность и как филогенетическое становление. Напротив, все то, что «не собирательность и не становление» - это уже нечто, чья схема не исключает и непременной ошибки.

Или - принципу «тварного» тогда и дано предопределить один запрет, но - здесь не запрет на осознание некоего феномена «как феномена», но - запрет на осознание некоего проявления как «не знающего окружения и становления». Иными словами, принципу «тварного» любым образом и дано обязывать к расширению картины явления теперь уже за рамки присущей ему феноменологии или, иначе, нечто «номинальной» формы представительства.

И еще одно - физическому и психическому и дано будет знать в этом представлении и возможность обращения друг на друга как признание их в данном освещении и нечто равноправными игроками - нечто располагающим определенным подобием в своем значении «порождения творения». Отсюда и возможно задание физического и психического как нечто «комплементарной пары, определенной в своей специфике комплементарности посредством некой формулы подобной комплементарности». Естественное следствие подобного принципа - то, что для физического и психического их общая принадлежность «тварному» это и есть их возможность «вступления в контакт», что и означает, что сфере психического как стороне контакта никак не возвыситься над сферой физического, и где сама подобная формула и есть нечто «решающий аргумент» критики сенсуализма.

07.2018 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru