монография «Влияние структуры данных на формат интерпретации»

Состав работы:


Суждение - «оператор пополнения» осведомленности


 

Прямое отношение «смысл - смысл»


 

Проблема «плеча» валентной связи


 

Соединение в понятии его состояний стабильности и развития


 

Многомерность природы содержания


 

Механицизм субъективности: феномен сигнала


 

Парад кандидатов в «элементарные начала»


 

«Практический потенциал» интеллекта


 

Взаимозависимость средств и результатов понимания


 

Фантазия - луч света во тьме рациональности


 

Две схемы сложного: целое и комплекс


 

Парадоксальное «сослагательное расширение»


 

Повествование как общее множество содержания


 

«Каталог» - оператор упорядочения содержания


 

Суждение - заложник установки на актуальность


 

«Две тактики» понимания - объяснение и определение


 

Смысл в роли «состязательно разыгрываемого предмета»


 

«Катехизис» – «неиссякаемый кладезь» смысла


 

Интерес - актуализирующее начало суждения


 

Суждения «до востребования» и «понимание»


 

«Прямые» логицизмы


 

Переносимость как начало универсальности данных


 

Нарочито комплементарный «понимающий» оппонент


 

«Мир сигналов» как действительность собственной иерархии


 

Транспортабельность смысла


 

С глазу на глаз: непомерно сложное и предельно простое


 

«Областное» закрепление понятий


 

Семантические форматы и генезис языка


 

Смысл в данной ему возможности обусловленного раскрытия


 

Побуждение как субъект вызова - осознанное и поспешное


 

Индивидуализация - форма реакции «асимметричный ответ»


 

Букет стереотипов как мера персонального


 

Инверсия: сознание - точка отсчета и вещь - реплика


 

Основа философского идеализма фантомная диверсификация


 

Понятие: бытие между ассимиляцией и элиминацией


 

Поголовная «запись в фантомы»


 

Влияние структуры данных на формат интерпретации

§11. Две схемы сложного: целое и комплекс

Шухов А.

Начнем тем, что зададим нашему рассуждению такую его исходную посылку, как признание данной человеку способности интерпретации не экземпляром, но именно типом, замыкающим собой несколько наделенных специфической функциональностью конкретных экземпляров. И здесь развитием данной посылки и послужит тогда следующая посылка: «предметный» способ интерпретации - это, по существу, способ описательной идентификации, когда более значимый и, несомненно, более действенный способ - это способ построения «модульной модели» описываемой сущности. Фактически данные две функции и исчерпывают собой возможности построения интерпретации, хотя значимыми для нее будут оставаться и никак не связанные с комбинаторными практиками специфики восприятия влияния мотивирующих или когнитивных оснований.

Основываясь на предложенном здесь понимании, мы вновь позволим себе вольность обращения к предположению. Мы допустим, что идеи, формируясь в качестве структурно специфического смыслового соотнесения, практически в любом случае не пропадают даром, но, так или иначе, обращаются элементами аппарата «генеральной» детализации образуемой практикующим когницию оператором надструктуры семантического поля - «картины мира».

Определяемый этим нашим допущением и признающий существование «мира идей» принцип далее обеспечит нам возможность выделения своего рода «до-предметного» контура наделенного сложной структурой представления. Тогда, если отбросить проблематику формальных систем, то явными примерами подобного «до-предметного» контура и следует признать, в частности, предмет некоторого понимания или специального интереса, специфику подчеркнуто личного, или - направленное на непосредственно рассуждение объяснение, равно как и доверие имеющей место оценке. Подобного рода «до-предметное» начало и дополняется той функцией, что, собственно, и регулирует непосредственно формируемое нами отношение к подобному зарождающемуся в нашем либо внешнем сознании пониманию. Отсюда и непосредственно потенциальная способность той или иной идеи вмещать в себя определенное предметное содержание будет допускать ее дополнение еще и некоторой эпистемологической спецификой. Поэтому и самим предназначением любой конкретной идеи и явится отнюдь не задача прямого построения суждения, но - уже функциональная задача маскировки или преподнесения рассматриваемой проблемы, подчеркивания или подавления интереса к предмету, навязывания детализации или унификации раскрываемой картины. Так или иначе, тем или иным образом, но и, в том числе, характеристикой предназначения конкретной идеи и следует понимать то, что подобная идея каким-то образом бывшее далеким от нас то превращает в обособленное перед устремленным на нее нашим пониманием это.

Наше отождествление идеи, если, конечно, не торопиться с расширением собственно «природы идеи» спецификой именно «выделения особенного», собственно, конкретно того особенного, которое и склонно скрывать отличающее идею ее эпистемологическое своеобразие, тогда и следует понимать причиной нашего пристального внимания к подобного рода своеобразию. Здесь следует признать, что семантическая специфика сложного представления явно позволяет ее понимание результатом «расширительного толкования» некоего психологически существенного мотива, как подобная связь и отличает, в частности, некое выражение, указывающее на легкость и простоту некоего совершения («везет выигрывать»). В обратной ситуации семантической характеристикой определенной идеи становится уже обращающееся специфическим развитием сюжета намерение нарочитого внушения таинственности: например, именно такого построения высказывания, дабы слушатель понимал его смысл лишь после произнесения последнего слова.

Если же охарактеризовать отличающую как таковую идею специфику характерной такой идее способности донесения предметного содержания, то здесь сложно ждать появления какой-либо общей модели. Например, если в основу классификации автомобилей положить технические решения эпохи «зари» автомобилизма, то такой «технический стандарт» и определит их в виде систем с цепным приводом, обычно на заднюю ось, со способом запуска «кривой стартер» и прочими бесхитростными приспособлениями. Но, однако, и подобный стандарт опишет и объективную природу неких физических реалий; другое дело, если в основании неких представлений окажется уже «практика востребования», где собственно выделение концепта невозможно без образования и некоторых «подкритических» разделов предметной классификации. В частности, пример подобной классификации и явит та стандартизацию «вкуса», что именно и покоится на чьем-либо субъективном представлении о вкусе.

Тогда если позволить себе обобщить предложенные нами оценки, то основным их мотивом и следует понимать представление о недостаточности отождествления образующего некоторую классификацию принципа лишь спецификой лежавшего в основе поступка непосредственно и создавшего классификацию автора эгоистического мотива. Если подобная идея верна, то возможно ли тогда указание некоторой общей причины, вынуждающей сознание к отказу от ориентации при решении задач на составляющую условия востребования и принуждению самое себя к переходу «критической черты», а именно, - к введению некоторых типологических начал? В нашем понимании уход от всяческого субъективно близкого «критического» (любого возможного - от «вкусного» до «умного») и позволяет его совершение посредством введения, на что впервые и обратил внимание Платон, номологического начала, пусть таковым и окажется та же «регистрация пристрастий». Если следовать Платону, то на предметы распространяется идентификация в качестве образующих комбинации, где собственно характер таких комбинаций и отражает положение, соответствующее нечто состоянию «насыщения вещами». Тогда если нечто «вещь вне комбинаций» - единица, то другая вещь, располагающая, в том числе, и единицей самоё себя, и единицей сопряженной вещи - «двойка». Далее уже вещь, располагающая связью в действии и связью в наличии - тройка; вещь, для которой возможна перемена в данной конфигурации связей - четверка; и т.п. Верхний предел комбинации номологических начал образования типологии смело можно сравнить с отличающим полет человеческой фантазии горизонтом «перспектив» комбинирования.

Номологическая комбинация - это своего рода располагающая внутренней сложностью «простота», что, естественно, обманчива подобно любой простоте. Но собственная «внутренняя» самой номологии сложность - это проблема выделения номологического «начала», в какой именно точке своего «ряда» номология преодолевает самоё себя и из построителя подобного «себя» обращается построителем мира, - где именно и происходит подобный «перелом»? Если для создания тех или иных предметных моделей подобная проблема не столь значима, то - она важна непосредственно номологии, - для нее существенно понимание, что же именно и позволяет устроение той сложности, что и обращается истинной «сложностью многообразия»? И любопытен ответ на подобный вопрос - истоком сложности многообразия непременно и следует понимать тройку! Для двойки еще специфично то состояние сложности, при котором само отличие не принимает характера обусловленного, то есть - не обращается выразителем специфики «отличия, проявляющегося благодаря», но продолжает оставаться лишь нечто начальностью «просто различающегося». Невозможность никакому ее элементу «состояться благодаря» и лишает двойку возможности обустройства какой бы то ни было «конструкции».

В понимании современного, вооруженного множеством добротных и эффективных моделей знания всякая номологическая схематизация явно заявляет себя если не нарочитой, то явно избыточной. Но не следует упускать из виду и значения собственно правильной оценки «фигуры сложности», представляющей собой единственно конструктивное основание рационального решения. В подобном отношении просто невозможно не сказать о несомненной наивности концепций, предполагающих основание именно на бинарном формате сложности, нарочитом отождествлении казуса становления некоей возможности исключительно с «возможностью альтернативы» вместо признания условия бинарности не более чем знаком «несходства». В частности, таков «этический абсолютизм», исключительно и мыслящий в бинарной картине, делении на «справедливое» и «несправедливое», замещающей для него представление об изощренной конфигурации условий, где принуждение служит ключом к успеху, а раскрепощение, напротив, - шагом в направлении коллапса. Такова и модель «черно-белого мира», принцип «кто не с нами, тот против нас», чью ограниченность человечеству и приходится осознавать на, увы, горьком социальном опыте.

Для современных философских концепций номологические схемы - это нечто «оставшиеся в прошлом» формы дискурса. Если современная философия и «балуется» подобными схемами, то уделяет пристальное внимание выбору инструмента. Когда же философия отказывается от подобных схем, то здесь ее основным инструментом оказывается уже синтез предметных характеристик непременно в антураже открытых действию данных предметов «сфер способности». Современный мыслитель практически безразличен к аспекту «сложности воплощения» сущности, хотя подобная сложность явно продолжает иметь место, ему более свойственно выделение уже совершенно иных составляющих «действительности» сущего. Подход современного мыслителя и следует понимать развитием восходящей к Аристотелю предметной модели, представлению о специфических началах порождения, что «в качестве начал» порождения и воплощаются в сущем на положении взаимодействующих, но взаимно не обратимых проекций.

Современный философ не тратит и минуты на построение номологической схемы предмета, но непременно определяет предметную природу описываемой действительности. Жизненно важным он понимает знание того, что именно и скрывает собой исследуемое действительное, и это притом, что определение предметного класса вовсе не обязательно приносит столь желанный успех познания. Фактически, философия здесь подменяет обобщение своего рода «типологической эмпирикой», когда единственным способом создания философской панорамы и оказывается простое множество разнообразных типологий, главным образом, уровня начального обобщения. Чтобы пояснить данную мысль, мы позволим себе слегка окарикатурить пример, иллюстрирующий возможность выделения предметной принадлежности. Мы прибегнем к следующему противопоставлению типологической схемы и - схемы не предполагающей определения предметной принадлежности. Так, если строить высказывание именно в качестве указывающего предметную принадлежность, то можно сказать «Ахилл - аристократ», если же показывать ту же характеристику посредством ее приведения к набору специфик, то возможно употребление распространенного выражения «Цезарь принадлежал к знатному римскому роду». И тогда очевидно, что выражение, подчеркивающее предметную принадлежность, получает своего рода «абсолютизирующее» звучание, когда распространенное выражение - оно именно и соотносит подчеркиваемую им характеристику с узким кругом специфик категории «происхождение».

Идея отождествления вещей в качестве физических, биологических, политических, метафизических, несмотря на немалый возраст, и в оценке современного понимания обнаруживает ее очевидную достаточность. Однако такая достаточность в понимании наших современников вовсе не бесспорна. Свое значение в наше время сохраняет и философская традиция, истоки которой следует искать еще в идеях Платона, имеющая смелость настаивать на собственных принципах поиска решений. Однако это уже не философская концепция Платона в той ее безусловной подлинности, что существовала еще в далеком историческом прошлом. Теперь - это своего рода «смешанная» теория, та, в чем номологическое представление, так или иначе, но пересекается с предметным. Хотя можно ожидать и возрождения данной традиции от приверженцев точки зрения, следующих принципу «математика есть Теория»…

В нашем понимании, величайшее открытие Аристотеля - это не теория формы и содержания, не начала логики, но модель, в которой мир, утратив наивно осознаваемое единство, претерпевает распределение по определенным категориям - «физика», «политика», «метафизика». По Аристотелю все, способное оказаться специфичным, непременно обретает неотъемлемые от него признаки именно в силу родства с «собратьями», и именно подобное единство предметной принадлежности и позволяет предметам обнаруживать уже и собственно присущую им «способность». И потому и очевидно, что только длительный опыт совершенствования философской спекуляции и послужил источником того, что какие бы досущностные или предсущностные системы не применяла бы философия, все равно, как ни странно, и в их отношении, она вынуждена использовать именно сущностные схемы. Фактически, на сегодняшний день, инструментарий предметной модели - это единственно доступное средство непосредственно ведения рассуждения.

 

Следующая часть:
Парадоксальное «сослагательное расширение»

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru