монография «Влияние структуры данных на формат интерпретации»

Состав работы:


Суждение - «оператор пополнения» осведомленности


 

Прямое отношение «смысл - смысл»


 

Проблема «плеча» валентной связи


 

Соединение в понятии его состояний стабильности и развития


 

Многомерность природы содержания


 

Механицизм субъективности: феномен сигнала


 

Парад кандидатов в «элементарные начала»


 

«Практический потенциал» интеллекта


 

Взаимозависимость средств и результатов понимания


 

Фантазия - луч света во тьме рациональности


 

Две схемы сложного: целое и комплекс


 

Парадоксальное «сослагательное расширение»


 

Повествование как общее множество содержания


 

«Каталог» - оператор упорядочения содержания


 

Суждение - заложник установки на актуальность


 

«Две тактики» понимания - объяснение и определение


 

Смысл в роли «состязательно разыгрываемого предмета»


 

«Катехизис» – «неиссякаемый кладезь» смысла


 

Интерес - актуализирующее начало суждения


 

Суждения «до востребования» и «понимание»


 

«Прямые» логицизмы


 

Переносимость как начало универсальности данных


 

Нарочито комплементарный «понимающий» оппонент


 

«Мир сигналов» как действительность собственной иерархии


 

Транспортабельность смысла


 

С глазу на глаз: непомерно сложное и предельно простое


 

«Областное» закрепление понятий


 

Семантические форматы и генезис языка


 

Смысл в данной ему возможности обусловленного раскрытия


 

Побуждение как субъект вызова - осознанное и поспешное


 

Индивидуализация - форма реакции «асимметричный ответ»


 

Букет стереотипов как мера персонального


 

Инверсия: сознание - точка отсчета и вещь - реплика


 

Основа философского идеализма фантомная диверсификация


 

Понятие: бытие между ассимиляцией и элиминацией


 

Поголовная «запись в фантомы»


 

Влияние структуры данных на формат интерпретации

§12. Парадоксальное «сослагательное расширение»

Шухов А.

Благодаря выполненному в предыдущем параграфе анализу мы и позволим себе признать возможность такой отличающей носителя сознания и представляющей его же собственную способность понимания иллюзии, когда он отказывается от признания собственных интерпретаций порождениями развернутого в его сознании «семантического поля». Определенной склонностью носителя подобной иллюзии и становится тогда понимание выстраиваемых его сознанием смыслов в качестве лишь побочных продуктов его контакта с содержанием мира, где, в частности, деятельность по «написанию стихов» будет видеться результатом тривиальной практики «занятия поэзией». Для подобного рода воззрений на предмет объема возможностей интерпретации и построение суждения явится именно нечто уподобляемым элементарной реакции на болевой стимул - неким именно ответом «на вопрос». Тогда уже мы предоставим себе право определить всех склонных к разделению подобного рода иллюзии индивидами, признающими себя когнитивно «не детерминирующими» себя субъектами. Или, иначе, определить подобного рода субъектов рассматривающими себя на положении «присоединяющейся» личности, тем, чья самооценка и основывается на присущем индивиду комплексе возможностей ведения деятельности - понимании самого себя врачом, писателем, сапожником, зодчим, космонавтом... Далее, мы позволим себе то понимание подобного субъекта, что и определит специфику присущей ему манеры интерпретации соответствующей порядку, непосредственно и предполагающему выделение инициирующего воздействия типа «сигнал» в сферу некоторой особой, полностью «не тождественной» возможности построения интерпретации «природы». В дополнение к этому мы так же позволим себе допущение, что носители подобного рода иллюзии склонны рассматривать подобную особую «природу» принадлежащей уже некоторой специфической части или сегменту сознания, строго прописывающей все условия замыкающегося на подобное сознание поведения.

Если для носителя иллюзии, отрицающей собственно семантическую природу выстраиваемых им интерпретаций формат «сигнал» еще позволяет его отождествление некоторой определенной спецификой, то уже суждение носитель подобной иллюзии непременно видит полностью чуждой какой-либо прагматической установке возможностью смыслового синтеза. Для носителя подобной иллюзии суждение исключительно и связано разве что с таким предназначением, как формирование порядка приоритета. Суждение в его понимании субъектом, склонным к самоотождествлению в качестве «присоединяющейся» личности будет представлять собой исключительно средство выражения следующего предопределения: именно характер некоторых имеющихся данных и устанавливает специфику собственно события их «поступления». Здесь любые фиксируемые данные будут существовать не в форме «свободной группировке», но - исключительно в виде множества, предполагающего не просто структурное упорядочение, но и упорядочение «загрузки» подобных данных. И тогда в силу фактической избыточности подобных требований и окажется очевидным, что избыток своего рода «предопределенности» или своего рода «предрешения» в суждении и отсечет от класса суждений некоторые важные его экземпляры, такие, как суждения неопределенности, примером которых и служит суждение «желаю жениться». Или - избыточное число задаваемых суждению начальных установок обращается устранением непосредственно возможности построения некоторой весьма распространенной формы суждения - суждения констатации.

Точно таким же сдерживающим свободу построения суждения ограничением следует понимать и видение суждения «предполагающим выражение» некоей однозначной (абсолютной) определенности («электричество служит источником опасности»). Функциональную нагрузку подобного рода суждения и составляет необходимость именно в формировании операторов блокирования («директив»), чья функциональность практически подобна сигналу и адресована эмоциональной сфере сознания. Сталкиваясь с подобного рода навязыванием, сознание и изобретает позволяющий ему уход от следования подобным установкам способ самообмана, прибегая к построению некоего «несовершенного» суждения или прикидки. Здесь уже, условно не пренебрегая навязываемым ему «строгим порядком», интерпретация и находит выход в допустимости нечто «переключения» сознания, когда оно, дабы не провоцировать поведение уже на переход к формированию определенного поступка, дает ему возможность использования не столь уже строго ограниченного своего рода «опережающего» режима. Подобный режим, не определяя ничего «состоявшегося» вознаграждает нас своего рода возможностью «прицениться» к действующим условиям: а если бы …

В других случаях, опасаясь негативного воздействия ненужного регулирования порядка поведения индивида, сознание прибегает к особым мерам «распространения» эгоизма, демонстративно подчиняя «Я» чрезмерно озабоченному самим собой субъекту. Здесь «Я» как бы обращается таким «не-Я», у которого нет простоты, но в наличии «селектор» побуждений, где некоторые посылы и мотивы подобное «Я» рассматривает как недостойные «подобного Я». Здесь собственно субъект и обращается тем специфическим оператором, что, собственно, и прибегает к действиям теперь «рационализации» собственно и определяющих его как субъекта оснований. Это и позволяет субъекту формирование того самого «образа моего», что на манер кукушонка и выбрасывает из гнезда «Я» в качестве «птенца хозяев». В некотором отношении «инфицируя» сознание подобный «образ моего» и обращается продуцентом все возрастающего в данном сознании «объема предупреждения», обуславливая непрерывное нарастание объема отличающей подобное сознание специфики «рассудительности». Обращаясь своего рода «прогрессией предупреждения» этот самый постоянно растущий «образ моего» и образует «вторую природу Я» - нечто постоянно мыслимый предмет. Или - он и образует то самое «всегда мое» свое, что именно и противопоставлено иным, продолжающим допускать их отчуждение «проявлениям» своего.

Отсюда и характерной особенностью всякого начавшего «наблюдать себя» и явится именно неудовлетворение лишь возможностью «ведения» подобного «наблюдения», явно переходящего у него в форсирование и налагаемой на самопознание рефлексии. А тогда уже непосредственно обращение понимания на познаваемый в самом себе предмет и позволяет обнаружение изменения оценки своего же состояния «способности», - в виде выделения того характерного себе «прежнего состояния», когда с позиций настоящих возможностей и обнаруживается очевидность неразвитости у субъекта некоторой ожидаемой им «достаточной» функциональности. И когда, наконец, углубление в подобный самоанализ и убеждает субъекта в способности скепсиса к самому себе излишне навязывать продуцируемому же сознанием субъекта осознанию мотив торможения поведения, сознание данного субъекта вновь позволяет себе возвращение к построению готовящих суждений, дабы напротив, «разогревать» себя ради повышения уровня отличающей его активности. Более того, в дополнение, сознание, в подобном случае использует еще и возможность дополнительного сопоставления собственной способности быть последовательным с незащищенностью от собственного анархизма, и потому и обращается к поиску того, каким именно образом некая востребованная им цель позволяла бы ее достижение посредством «поступательно» воспроизводимой активности.

В итоге результатом состязания различных возможностей воплощения сознания, его состояний «остывания» и «разогрева» и явится возможность выражения непосредственно предмета такого сознания посредством характерного для «скепсиса на самое себя» толкования: «мы могли бы, если ...» Или, иначе, сознание и открывает для себя здесь возможность такого парадоксального решения, как разотождествление состояния некоторой неразрешенности определенной проблемы и незнания. Далее, понимание подобного парадокса и позволяет сознанию овладение таким важным инструментом, как дискриминация вызовов: вызов не всяким образом и, потому, не в обязательном порядке позволяет его признание определяющим условия задачи. Что и помогает сознанию в обретении представления о разнообразии классов кажимости, когда некоторые побуждающие основания позволят их признание принадлежащими числу именно такого рода непонятностей, что не предполагают их воплощение в формат «загадки» в силу непосредственно недостатка необходимых оснований. Этим сознание и определит самое себя освоившим практику обращения «загадки в разгадку», в отношении чего отдельные представления, кажущиеся ему не обретающими определенности или же классификационной позиции комбинаций побуждений оно именно и склонно расценивать своего рода когнитивно бесформенными. С другой стороны, если сознание обнаружит самое себя не в меру переполненным подобным бесформенным, то в определенных условиях оно предпринимает попытку пересмотра собственно стереотипа практики обращения «вызываемого загадочным». Что всякий раз и показывает история науки в случае наступления ситуации «узости рамок» некоего ресурса комбинационного формата для описания определенного класса неизвестных ранее явлений.

И тогда, тем или иным образом, сознание и осознает себя находящимся перед выбором. Однако и его ответ на собственное же видение подобного положения будет представлять собой несколько странное решение - желание обретения средства, обеспечивающего эффект хоть сколько-нибудь возможного притупления когнитивного шока. Выбор подобных средств, вплоть до мистических практик, не столь уж и узок, и предпочтение в пользу некоторой определенной практики может быть задано исключительно одним - лишь бы подобного рода «мнимое» сглаживало бы ситуациональное обострение внезапно «вырисовывающегося» неизвестного. В частности, одну из подобных практик и будет составлять нечто позволяющее его признание «неуместным» структурированием - видением вещи собирательностью множества деталей, но не единством рациональной целостности. В обращении подобным иллюзорным вещь непременно фрагментирована и потому «недостаточна» - калейдоскопична, фантасмагорична, переобременена аксессуарами - углами, сторонами, персоналиями, связями, эпизодами ... Вещь здесь утрачивает простоту функциональной идентичности и неизбежно допускает замещение набором атрибутов «исполнительного» действия - кнопкой, рукояткой, рабочей частью инструмента. Явление подобного рода «замещения» - это специфика не одних практических форм познания, но и, казалось бы, отстраненной от всякого актуального философии - нередкая картина именно философских реалий это замещение проблемы организмической сущности интеллекта проблемой как бы выводимой из мира отстраненной «духовности».

Тогда и очевидный результат подобной редукции - это не столько отказ от попытки выделения некоторой само собой сложной схемы действительного, но и отказ от действительно внятной и продвинутой классификации обращенного к сознанию побуждающего. Понимание вещей на положении концептов, обязательных в их закреплении именно в связях семантического поля, подменяется здесь выделением комбинации сигналов, что как таковые требуют их признания исходящими от нечто «трансцендентального» источника. Именно подобным образом уже помимо знания, собственно и порождаемого таким началом, как «семантическое единство» мира, сознание и предоставит право на существование и другой возможности построения интерпретации, своего рода «принципу фиксации локального мотива». А далее подобного рода поверхностная осведомленность фактически и оборачивается нечто тождественным непризнанию сознанием обязанности тщательного анализа непосредственно предметной природы наблюдаемого мира. Семантическая схема «выделения локального мотива» и развивается тогда в идею представления о произвольном казусе «соприкосновения» сознания с условностью, позволяющей понимать ее воплощением именно своего рода «внутренней» природы. Так медицина явно отказывается от понимания себя особенным разделом физиологии, лингвистика - проективным расширением когнитивной психологии, право - синтезом социально-институциональной и этической модели.

Однако наиболее характерной для практики построения интерпретации посредством ориентации именно на «локальный мотив» спецификой послужит уже своеобразное представление о «завершенности», когда найденное решение не позволяет его понимания условием следующего решения. Рассмотренный нами выше отказ от применения в анализе методов сопоставления и окажется тогда непосредственной причиной фактического устранения любых иных возможностей ассоциации, кроме весьма ограниченно понимаемых форм причинной или структурной модели. В таком случае уже другого рода познание, исследование уже не частных предметных форм, но свободно прогрессирующее познание прибегнет к совершенно иному способу упорядочения, а именно - непременному соотнесению нечто «нормализованного» порядка представления и условия в виде принципа «связи именно данного набора предков с конкретно данным потомком». Всякое понимание свободного познания, пусть даже и принимающее во внимание не более чем тривиальные основания, напротив, будет дорожить возможностью именно избирательной фиксации условий случая и, потому, непременно обеспечивать «широкую» перспективу соотнесения.

Отсюда и характерная неспособность исследования частных предметных форм позволять еще и расширение присущих познанию объема и охвата способна перед опытным пониманием проявиться даже и на уровне интуитивной оценки. Но и непосредственно подобное осознание вряд ли препятствует практическому использованию методов моделирования частных предметных специфик (например, той же теологии - конструирования «общего как частного»). Неизбежное для всякого «принципиально предметного» взгляда игнорирование когнитивного компаративизма и вынуждает оператора познания прибегать в подобных условиях к некоторым весьма специфическим обоснованиям. Нередко подобными обоснованиями и оказываются фигуры своего рода «второй» реальности, одним из наглядных примеров которых можно назвать идею … «недостатков»: невозможность для данной действительности отвечать данному востребованию понимается указывающей на наличие «недостатка», чье устранение и позволяет образование достоверной картины действительности. Если говорить о примерах, то, конечно же, очевидный пример подобного рода «второй» действительности - это идея «зла». И, одновременно, спецификой любой описывающей подобного рода «вторую» действительность модели оказывается и собственно подмена или замещение нечто единой системы ситуативных картин схемой, позволяющей ее отождествление в качестве своего рода «мультилинейной». Далее уже собственно условия подобной схемы и предопределят понимание, признающее сущности отнюдь не обладателями характерных особенностей, но, в определенном отношении, «заместителями» позиций «достаточного» или «постороннего» элементов некоторой «линии». Явно же порождаемое всем этим непременное «сужение спектра» реального и обращается тогда причиной утраты онтологической картиной обязательной для нее целостности, то есть - обуславливает видение, для которого всякое «начало» - всего лишь источник «развития его линии начальности».

Явным же примером подобного линейно «последовательного» и следует понимать идею возможности трансформации, допускающую лишь тот вариант развития тренда, посылом развития которого и понимается исключительно некое «одно» данное начало. Примером предполагающей подобные принципы схемы и следует признать тогда одно из положений «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна:

6.36111 … Правую перчатку можно было бы надеть и на левую руку, если бы ее можно было бы повернуть в четырехмерном пространстве.

Заключенная в данном высказывании мысль явно не предполагает возможности понимания предмета физического пространства еще и адресующимся к определенному, непосредственно и слагающему присущий ему объем специфическому понятию. Для Л. Витгенштейна «пространство» - это имя вне любой вероятной перспективы предполагаемой для подобного имени конверсии. Это явно неверно, если понятие «пространство» прилагать всего лишь к выражающему собой условия «состояния связности» математическому формализму, - подобный формализм явно позволяет и такой его полный синоним, как «система поликорреляции». Здесь следует обратить внимание и на практику словоупотребления, для которой имя «пространство» в смысле присущего ему плана выражения немедленно и адресует к физическому пространству, и лишь при его сопровождении рядом соответствующих оговорок - к неким математическим формализмам. Та идеальность, которой, собственно, Л. Витгенштейн и старается наделить предлагаемую им схему, явно выводит ее за пределы мира познания и обращает картиной, придающей действительности избыточную, на деле вряд ли свойственную ей мобильность.

В нашем понимании, прием представления «ожидаемого» содержания посредством именно формулировки проективных предположений явно предполагает признание допустимости использования и таких методов образования представлений, что в определенной степени игнорируют собственно условия корректности моделирования. Если подобная оценка верна, то следует обратить внимание на некоторые довольно близкие парадоксу проективных предположений когнитивные парадоксы. Таков, в частности, парадокс отсутствия корреляции между используемым для построения представления объемом пространства интерпретации и особенностями именно обозначаемой условности. Например, таковы те избыточные дополнения, где обозначение в виде тождественно определяемого понятия будет дополнять именно содержание подобного определения: охотящийся ночью ночной зверь. Напротив, подобного рода парадокс «исключения условия корреляции» вполне объясняет теперь уже одна из превосходных идей Л. Витгенштейна:

«5.233 Операция впервые может выступать там, где одно предложение возникает из другого логически значимым способом, т.е. там, где начинается логическая конструкция предложения».

Согласно нашей оценке, любая интерпретация, отбрасывающая те элементы построения, что, собственно, и указывают на возможность ее полного развертывания, явно требует ее перенесения из подобного частного порядка построения ассоциации в условное «общее семантическое пространство». Элементы содержания явно не позволяют их представление на положении непосредственно «особенных в качестве своего рода ‘локальных’ знаков», обязательно требуя выделения на положении собственно особенного лишь перед всем объемом семантического поля. Второй аспект действительности подобного «всеобщего» семантического пространства - это свойственная ему определенная избирательность по отношению возможных средств обозначения или маркирования. Здесь явно и открывается та некоторая «свобода маневра», состоящая в возможности применения идентичных или почти идентичных характеристик, равноценных по взаимозаменяемости в степени, в какой, например, позволяют подобное характеристики «жидкий» и «текучий». То есть семантическое пространство приобретает в этом еще и в некотором отношении «паразитное» измерение в виде соответствующего «начала корреляции» теперь уже средств обозначения.

Проделанное здесь рассуждение и позволяет нам определить наше видение предмета интерпретации. Интерпретация - это, непременно, сведение воедино собственно природы подлежащего интерпретации предмета, налагаемых на подобную природу конкретных средств отождествления знаком и, помимо того, собственно сложности совершения поступка интерпретации. Именно в подобном отношении и заявляемое некоторым построителем интерпретации «узкое» отождествление и будет позволять его понимание подтверждающим несомненную ограниченность подобной проекции. Здесь явно проявит себя подчеркивание актуальной составляющей вне несомненной возможности богатства связей как собственно интерпретируемого, так и выражающего присущую ему специфику суждения. В таком случае и единственно рациональным способом развития способности интерпретации следует понимать именно диверсификацию непосредственно пунктуальности интерпретации, достигаемую посредством совершенствования методов построения отождествления, включая и изначальное допущение последующей коррекции выстраиваемой модели. Далее же подобный принцип именно и позволит отождествление субъективности творца и, помимо того, и субъективности открытого такому творцу горизонта понимания мира.

 

Повествование как общее множество содержания

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru