монография «Влияние структуры данных на формат интерпретации»

Состав работы:


Суждение - «оператор пополнения» осведомленности


 

Прямое отношение «смысл - смысл»


 

Проблема «плеча» валентной связи


 

Соединение в понятии его состояний стабильности и развития


 

Многомерность природы содержания


 

Механицизм субъективности: феномен сигнала


 

Парад кандидатов в «элементарные начала»


 

«Практический потенциал» интеллекта


 

Взаимозависимость средств и результатов понимания


 

Фантазия - луч света во тьме рациональности


 

Две схемы сложного: целое и комплекс


 

Парадоксальное «сослагательное расширение»


 

Повествование как общее множество содержания


 

«Каталог» - оператор упорядочения содержания


 

Суждение - заложник установки на актуальность


 

«Две тактики» понимания - объяснение и определение


 

Смысл в роли «состязательно разыгрываемого предмета»


 

«Катехизис» – «неиссякаемый кладезь» смысла


 

Интерес - актуализирующее начало суждения


 

Суждения «до востребования» и «понимание»


 

«Прямые» логицизмы


 

Переносимость как начало универсальности данных


 

Нарочито комплементарный «понимающий» оппонент


 

«Мир сигналов» как действительность собственной иерархии


 

Транспортабельность смысла


 

С глазу на глаз: непомерно сложное и предельно простое


 

«Областное» закрепление понятий


 

Семантические форматы и генезис языка


 

Смысл в данной ему возможности обусловленного раскрытия


 

Побуждение как субъект вызова - осознанное и поспешное


 

Индивидуализация - форма реакции «асимметричный ответ»


 

Букет стереотипов как мера персонального


 

Инверсия: сознание - точка отсчета и вещь - реплика


 

Основа философского идеализма фантомная диверсификация


 

Понятие: бытие между ассимиляцией и элиминацией


 

Поголовная «запись в фантомы»


 

Влияние структуры данных на формат интерпретации

§13. Повествование как общее множество содержания

Шухов А.

Позволим себе принять положение, определяющее семантическое пространство нечто «множеством элементов содержания», открытых заимствованию значительному числу способов манипуляции подобными элементами. Для операции подобного заимствования отдельными составляющими семантического поля способны послужить не только элементы содержания, позволяющие их представление самодостаточно «конечными», но и направленные на подобное множество элементов содержания средства поддержания их единства. Использование же «средств поддержания единства» способно выражаться не только в заимствовании элементов семантического поля, но и в использовании «модульного способа» дополнения содержания семантического поля. Причем специфику подобных модулей явно способна составить и неопределенность отличающего их размера, когда определенное дополнение семантического поля новым модулем нередко позволяет его обращение введением в подобное поле целого нового сегмента содержания поля. Отсюда и одной из задач настоящего анализа следует понимать определение понимания предмета дискретно-групповой или «адресной» практики расширения семантического поля. И первым наиболее любопытным предметом подобного анализа и следует признать тогда такой способ пополнения семантического поля как выделение в его составе условности «новая направленность интереса». Великолепным примером подобного рода расширяющих семантическое поле действий и послужат тогда действия с целью формирования потребительского интереса (коммерческая реклама), и практика формирования общественного мнения.

Позволим себе тогда углубить наш анализ построением, возможно, и искусственного, но и, с нашей точки зрения, предлагающего весьма полезную иллюстрацию примера. В частности, до сознания индивида доводится некое сообщение, смыслом которого можно назвать внушение убеждения в реальности «чуда». Какие в таком случае, собственно и составляющие предмет соблазна мотивы способны раскрыться в случае преследования такой цели, как приобщение к некоторой «вере» обычного, наделенного именно обыденным сознанием человека? Простой обыватель, на что мы уже обращали внимание на начальном этапе данного исследования, привычно отождествляет с «суждением» некую связь, непременно, в его понимание, наделенную некоторой «нерядовой» ассоциативностью. В силу этого и большая часть желающих породить у недостаточно проницательного слушателя особо обостренный интерес к распространяемому им сообщению, прибегает к построению высказывания посредством, в частности, театрализованного преподнесения. И зачастую подобный манипулятор, даже уже завершив перечисление всех необходимых для получения окончательного вывода посылок, так и не ставит точку в начатом рассуждении, предлагая слушателям «самостоятельно» сделать навязываемый им вывод, что ещё более, что и не столь уж и редко, прибавляет экзальтации определенного рода аудитории. Источником подобного хода событий служит уже приведение в действие механизма посылки сознанием слушателя рожденных его же воображением «сигналов» самому себе.

Примером полностью противоположного плана следует понимать акты уже эпистемологического осмысления, связанные с получением решения в некотором отношении альтернативной показанной выше задаче распространения пропаганды задачи оптимизации классификаций, облегчения и формализации поиска позволяющих то или иное обобщение оснований. Одновременно и особенность подобного осмысления вряд ли тогда составит обязательство сохранения «системы координат» исходных представлений. В смысле реалий лежащей в основании подобного анализа интерпретации нередко имеет место и положение, когда отождествляемое банальным не только обыденным сознанием, но и, в частности, наукой, в философском смысле нуждается в понимании на положении именно далекого от элементарности предмета. Так, подобного рода примеры способны раскрыть обстоятельства, когда в добротной созданной неким предметным знанием классификации философский анализ обнаруживает … свидетельства выполнения там некоторого приведения. Именно понимание подобного рода специфики и позволит нам посредством выделения условий различения «простого и приводимого» изыскать возможность сосредоточения на предмете именно природы философского понимания реального акта коммуникации.

И тогда анализ природы акта коммуникации мы и начнем принятием постулата, определяющего всякое действие коммуникативного донесения данных непременно строящимся в формате «рассказа» (нарратива). И, одновременно, мы позволим себе выделение того аспекта, что образующую любой рассказ композицию именно и составляет нечто «логика» ссылок продолжения, для которой, как для собственно «логики развития сюжета» не существенно, что неискушенный рассказчик часто в виду подобной задачи прибегает к употреблению стилистически несуразного построения изложения. В смысле непосредственно рассказа в качестве «логики развития сюжета» неважно, строится ли он посредством употребления литературно приемлемых инструментов речевой культуры или обращается использованием литературно неудачных вводных слов или союзов. Часто рассказчику невдомек, что характерная его повествованию далекая от подлинной культуры манера обращается явным признаком его отчуждения от изящной словесности, устанавливающей планку использования специфических эстетически «совершенных» переходов между суждениями. Существенным для рассказа следует понимать и порядок его построения именно посредством совмещения двух планов: с одной стороны, основы в виде казуалистической линии логики «продолжения» рассказа, выделяющей последовательность причинного порождения, с другой стороны, - действия фактора избирательности авторского видения. В таком случае и слушатель, в отсутствие у него критического отношения к привносимому автором субъективизму построения рассказа, именно одним подобным отсутствием и выразит собственное подтверждение номинальной «правоты» данного изложения.

Однако и число возможных способов восприятия рассказа слушателем вряд ли ограничивается пассивным порядком усвоения излагаемого содержания. Не исключен и вариант, при котором и непосредственно основанием для осмысления оказывается именно отклонение от следования предложенной автором «линии», например, порождаемое сомнением в отношении ряда приводимых свидетельств, далее обращающееся источником той же «критической оценки» подхода автора. В отношении подобной критики существенно понимание, что, несмотря на фактически отличающий ее спонтанный характер, ей присуща и некоторая рациональность характерного ей уже в качестве критики «критического» плана. И здесь, если критическое переосмысление будет предполагать его обращение на построение сюжета в целом, то оно непременно будет содержать и переосмысление отдельных идей или доносимых рассказом связей смыслового соотнесения, происходящее непременно в следующей последовательности:

а) изначально посредством особого «контрольного» выделения приведших к данному положению обстоятельств читатель либо слушатель проверит непосредственно корректности их определения,

б) далее, уже подразумевая подобные «переоцененные» им начальные позиции повествования, он формирует некоторые альтернативные доводы, подтверждающие правильность изображения обстоятельств в условиях данного обращенного на них «вызова» (востребования),

в) и, наконец, слушатель или читатель, если подобное рассуждение позволит ему определить предмет некоей закрываемой посредством данного сложного представления лакуны семантического поля, то -

отождествит представления автора в качестве соответствующих предъявляемым к решениям познания требованиям, и согласится признать «адекватность» подобных представлений. Если, в частности, представить пример предельно простого способа выражения подобной оценки, то, возможно, следует вспомнить забытый стереотип резюмирующей прочитанное оценки «правдивое изображение жизни».

Далее, любопытный момент следует видеть в возможности, именно с точки зрения непритязательной оценки, далеко не всякой коллекции элементов текста позволять ее признание «рассказом». Подобным качеством явно не располагают, казалось бы, формально позволяющие их определение «рассказами» повествования, где развертывание сюжета не учитывает вероятного порождения ими критической оценки читателя. Рассказ именно и не дорастает до состояния зрелости собственно «рассказа» при неспособности фокусировать внимание читателя на том, что открыто в нем читательскому рассуждению и выражает для читателя качество «интересного». В свою очередь, и собственно совершенство подобного рода «элементов привлекательности» в рассказе коррелирует с объемом представляемого рассказом разнообразия обстоятельств или отличающего рассказ динамизма воссоздания сюжета рассказа. Здесь не следует забывать, что именно богатство сюжета, как ни что иное позволяет читателю погружение в среду выражающих его собственное отношение предпочтений. Именно приданием «динамизма» рассказ и упрощает собственно поступок выражения определенного отношения к сообщаемому им содержанию. Драматический «ряд» сюжета - именно он и представляет собой предельно комфортную среду образования нечто «естественно» сопутствующей чтению «критики».

Тогда чем рассказ более насыщен средствами инициации необходимых для выражения предпочтения либо сомнения «поводов», тем большая степень эмоциональности и раскрывается в восприятии подобного текста читателем и тем сильнее мотивация читателя на блокирование свойственных ему возможностей рациональной интерпретации. Иногда подобное блокирование обращается даже очевидным умалением в восприятии подобного читателя присущего рассказу богатства содержания. Но и своего рода «сильная» степень эмоциональной реакции читателя, формируемая именно прямой адресацией рассказа к индивидуальной эмоциональности, порождает едва ли не такого рода «сильный» сигнал, действие которого обуславливает иногда даже полное блокирование рационального понимания прочитанного. Другое дело, что не стоит ожидать появления такого плана рассказов, что именно и располагали бы возможностью представлять собой средство провокации недвусмысленно однозначного выражения его читателем некоторой явным образом «прямой» адресации. Покажем это на следующем примере: с целью вразумления ребенка взрослый прибегает к нравоучительному рассказу. Наблюдающему подобный поступок вразумления другому взрослому, если он выбирает порядок следования некоторой «прямой» проекции, трудно обнаружить в предмете подобного рассказа даже крупицу некоторого нового опыта. Но подобное положение не исключает для подобного наблюдателя и иной реакции, например, посредством «косвенной» адресации («теперь я понимаю, характер этого ребенка» - например, по его положению адресата нравоучения).

Рассказ тогда следует представить именно тем средством донесения содержания, чьей важнейшей спецификой именно и следует понимать содействие читателю в поиске в доносимом рассказом содержании требуемой ему определенности, «как определенность» верифицируемой читателем посредством содержания собственного семантического поля. Рассказ - это своего рода «адресная реклама» для заинтересованных в определенном предмете читателей. Перенос же читателем содержания рассказа на «платформу» уже собственного семантического поля будет обращаться как бы «читательской» реконструкцией непосредственно порядка изложения; то есть понимание читателем рассказа непременно будет представлять собой некоторый метарассказ. Далее, уже рефлексия читателя на отношения метарассказа и рассказа и позволит ему отделение данных, передаваемых посредством суждений и организующего их структурирования, и других данных, получаемых посредством критического восприятия подобных суждений и идей. Или - подобным образом сознание и обретет важную ему возможность выделения уже не внутренних, но, в данном случае, некоторых «своего» и «чужого» объемов опыта. И, одновременно, подобное выделение будет сопровождаться и становлением нового формата ассоциации, а именно такого ее вида, в основе которого и будет находиться именно «наш» опыт и семантическое поле, но именно тот, что идентифицируется нами как суждение некто постороннего. Важно, что фактическим условием подобного формата и послужит непосредственно специфика невозможности воссоздания подобных построений «как суждений», отчего они и будут нами идентифицированы уже в качестве структурированных комбинаций сигналов. Отсюда и присущее человеку восприятие передаваемых данных или непременно отличает характер «своего» - в случае его согласия с корректностью рассказа, - и «чужого» в случае обнаружения за некоторыми данными чуждого конкретному слушателю понимания. И тогда вторая из перечисленных комбинаций именно и будет предполагать ее обращение спецификой некоего воссоединения, собственно и связываемого с отправленной некоторым построителем «комбинацией сигналов».

Подытоживая проделанный в настоящем параграфе анализ, мы позволим себе подчеркнуть, что человек ограничен не только в сфере собственно открытых ему возможностей рецепции, не владея, в частности, свойственным большинству представителей животного мира обонянием. Человеческое сознание, все же, представляет собой механизм, отражающий эгоцентрическую природу личности, и наше понимание представляет собой образец именно нашего характерного индивидуального видения. Отсюда и спецификой развитого сознания собственно и следует понимать способность как тренировать, так и развивать собственное понимание. Иного же рода случай - это склонность к беспрепятственному доверию любым сообщаемым данным, так или иначе предоставляемым любым возможным источником.

 

Следующая часть:
«Каталог» - оператор упорядочения содержания

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru