монография «Влияние структуры данных на формат интерпретации»

Состав работы:


Суждение - «оператор пополнения» осведомленности


 

Прямое отношение «смысл - смысл»


 

Проблема «плеча» валентной связи


 

Соединение в понятии его состояний стабильности и развития


 

Многомерность природы содержания


 

Механицизм субъективности: феномен сигнала


 

Парад кандидатов в «элементарные начала»


 

«Практический потенциал» интеллекта


 

Взаимозависимость средств и результатов понимания


 

Фантазия - луч света во тьме рациональности


 

Две схемы сложного: целое и комплекс


 

Парадоксальное «сослагательное расширение»


 

Повествование как общее множество содержания


 

«Каталог» - оператор упорядочения содержания


 

Суждение - заложник установки на актуальность


 

«Две тактики» понимания - объяснение и определение


 

Смысл в роли «состязательно разыгрываемого предмета»


 

«Катехизис» – «неиссякаемый кладезь» смысла


 

Интерес - актуализирующее начало суждения


 

Суждения «до востребования» и «понимание»


 

«Прямые» логицизмы


 

Переносимость как начало универсальности данных


 

Нарочито комплементарный «понимающий» оппонент


 

«Мир сигналов» как действительность собственной иерархии


 

Транспортабельность смысла


 

С глазу на глаз: непомерно сложное и предельно простое


 

«Областное» закрепление понятий


 

Семантические форматы и генезис языка


 

Смысл в данной ему возможности обусловленного раскрытия


 

Побуждение как субъект вызова - осознанное и поспешное


 

Индивидуализация - форма реакции «асимметричный ответ»


 

Букет стереотипов как мера персонального


 

Инверсия: сознание - точка отсчета и вещь - реплика


 

Основа философского идеализма фантомная диверсификация


 

Понятие: бытие между ассимиляцией и элиминацией


 

Поголовная «запись в фантомы»


 

Влияние структуры данных на формат интерпретации

§17. Смысл в роли «состязательно разыгрываемого предмета»

Шухов А.

Если тематикой предшествующих этапов нашего анализа и являлась исключительно однонаправленная прагматическая коммуникация, то сейчас мы позволим себе обращение внимания уже на то изощренное манипулирование смыслами, что возможно благодаря внесению разного рода искажений или нарочитых недостаточности или незавершенности связей соотнесения. Применим тогда в качестве составляющей предмет нашего анализа ассоциации известную максиму Сократа «Я знаю то, что ничего не знаю». Данное высказывание и следует признать наглядным образцом парадокса, присутствующего во всякой определяющей себя на положении однозначной смысловой проекции. Данное суждение и предполагает тогда невозможность его однозначного толкования, поскольку и допускает обращение фактически налагаемых здесь одна на другую смысловых проекций совмещением двух различных, совершившегося и несовершённого состояний. Куда лучшую возможность раскрытия подобной специфики обнаружат уже следующие вводящие самореферентность высказывания: «я помогаю себе тем, что ничего не предпринимаю», «я отвлекаюсь тем, что достигаю полного сосредоточения» и т.п. В максиме же Сократа говорящий переживает актуальное, следовательно, незавершенное состояние «я знаю» в ситуации принятия к сведению завершенной оценки, указывающей на присущую ему же невозможность ничего знать. Но и всякое подобного рода содержащее очевидное логическое противоречие высказывание следует определять в качестве именно не предполагающего образования полноценного смыслового соотнесения.

Но если располагающие досугом, возможностями и аналитическим инструментарием формы познания, подобные логике и философии еще добиваются низведения подобного рода конструкций к статусу не более чем объектов смысловой «игры», то аналитически слабее вооруженные области опыта, включая и практику, встречают уже определенные трудности при осознании отличающей подобные конструкции иррациональности. Подобное поверхностное отношение и обуславливает широкое использование подобного рода дефектных смысловых ассоциаций, нагружаемых либо функцией образования смыслового соотнесения, жестко замыкаемого на строго определенный контекст и потому и обращающегося метафорой, либо еще и функцией придания высказыванию двусмысленности. Превосходный пример придания высказыванию специфики дезориентирующей двусмысленности - известный коммунистический лозунг «борьбы с отмирающим прошлым» (ср. - «борьбы с нокаутированным соперником»).

Исследование же допускающей ее интуитивное признание нарочитой смысловой деструктивности явно не предполагающих строгости смысловых проекций возможно лишь на основании принципа, утверждающего далеко не произвольный характер отношения смыслового соотнесения. Непосредственно существом подобного принципа и следует понимать положение, утверждающее, что всякое образуемое смысловое соотнесение либо позволяет его понимание наделенным именно специфическим оправданием, указывающим или на прямое, в частности, коммуникативное употребление, или, возможно, - на использование для построения с его помощью «сложной» идеи. Когда построитель интерпретации соотносит некоторое возбуждение, следующее от внешней по отношению его солидарной субъективности среды, то он непременно следует некоторым установкам, собственно и предопределяющим необходимость в построении подобной интерпретации. Например, так происходит в случае включения им в собственное семантическое поле того нового фрагмента, где он мог бы оперировать определенным комплексом стандартных событий, вводя для них типические фигуры и условия. Важным здесь следует понимать аспект, что собственно воспроизводство в подобном синтезе некоторых уже заранее определенных установок делает невозможным какую-либо произвольность структурирования подобных признаков. Именно наличие данных установок и предопределяет невозможность отнесения характеристики «футболист» к человеку, по непонятным причинам облачившемуся в форму одной из играющих команд и несколько минут гулявшему в ней по игровому полю.

Но известный из опыта факт - очевидное несоблюдение во всевозможных системах идей, представлений, концепций, повествований и т.п. правил выделения в качестве образующего основания именно обращаемой во внешний мир ассоциации. Особо яркий образец этого - поэзия, где смысловое начало явно подчинено требованиям обязательного созвучия или образования структуры «благозвучие - диссонанс», и «милая» в поэтическом тексте именно в силу подобных посылок и принуждается к принятию сложной в практическом воплощении позы «взгляда искоса, посылаемого при низком наклоне головы». Отсюда и конкретные семантические зависимости, если рассматривать их с позиций именно смысловой адекватности, и будут предполагать их понимание не обязательно прагматическими носителями утилитарно востребованной смысловой ассоциации, но непременно потребуют признания представляющими собой конструкции, где противоречащая смысловой рациональности организация преобладает или диктует смысловому построению ее же собственные требования.

Именно в подобных обстоятельствах нам и следует повторно обратиться к предмету максимы Сократа, и самокритично отнестись к собственно поставленной нами цели в том отношении, что пересмотреть правильность постановки задачи, исходящей исключительно из необходимости определения непосредственно логической оценки данного высказывания. Не следует ли нам допустить, что и собственно алогизм данной конструкции подразумевает существование какого-либо далеко «не прямым» образом реализуемого смысла? И именно в развитие данного предположения мы и позволим себе допущение, что, скорее всего, здесь следует видеть не передачу конкретно выработанной способности (функции), но передачу определенного состояния самоощущения. Привлекшая наше внимание максима, как мы и позволим себе догадаться, предназначена для передачи не состояния строго формулируемого смыслового соотнесения между неким фрагментом действительности и формально оперирующим сознанием, но характерного для сознания высказывающего состояния утраты координации. Причем не просто утраты координации, но и нахождения в состоянии определенной дезорганизации, обусловленной неспособностью к предметному обобщению приходящей извне в подобное сознание стимуляции. Идея Сократа - отнюдь не сообщение о присущем ему отношении к знанию, но демонстрация неспособности построения знания как некоторой именно предметно выраженной сущности. Что, как следует думать, и выражает намек на необходимость преодоления по существу несовместимого с принципом «чистого умозаключения» рубежа предметной конкретизации, которая, в свою очередь, единственно и обеспечивает понимание уже «отдельных» условностей или специфик.

Тогда если воспользоваться подобной оценкой и допустить, что собственно смысл максимы каким-то образом связан с самооценкой Сократа, то не говорят ли его слова о следующем: у меня нет ответа на вопрос, позволяет ли размышление его осуществление в беспредметной форме, а если и позволяет, не составляет ли оно собственно цель поступка? В таком случае и явно более доступным изложением подобного содержания следует понимать высказывание: «Размышляю ли я, если в размышлении отсутствует предмет?»

 

Следующая часть:
«Катехизис» – «неиссякаемый кладезь» смысла

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru