монография «Влияние структуры данных на формат интерпретации»

Состав работы:


Суждение - «оператор пополнения» осведомленности


 

Прямое отношение «смысл - смысл»


 

Проблема «плеча» валентной связи


 

Соединение в понятии его состояний стабильности и развития


 

Многомерность природы содержания


 

Механицизм субъективности: феномен сигнала


 

Парад кандидатов в «элементарные начала»


 

«Практический потенциал» интеллекта


 

Взаимозависимость средств и результатов понимания


 

Фантазия - луч света во тьме рациональности


 

Две схемы сложного: целое и комплекс


 

Парадоксальное «сослагательное расширение»


 

Повествование как общее множество содержания


 

«Каталог» - оператор упорядочения содержания


 

Суждение - заложник установки на актуальность


 

«Две тактики» понимания - объяснение и определение


 

Смысл в роли «состязательно разыгрываемого предмета»


 

«Катехизис» – «неиссякаемый кладезь» смысла


 

Интерес - актуализирующее начало суждения


 

Суждения «до востребования» и «понимание»


 

«Прямые» логицизмы


 

Переносимость как начало универсальности данных


 

Нарочито комплементарный «понимающий» оппонент


 

«Мир сигналов» как действительность собственной иерархии


 

Транспортабельность смысла


 

С глазу на глаз: непомерно сложное и предельно простое


 

«Областное» закрепление понятий


 

Семантические форматы и генезис языка


 

Смысл в данной ему возможности обусловленного раскрытия


 

Побуждение как субъект вызова - осознанное и поспешное


 

Индивидуализация - форма реакции «асимметричный ответ»


 

Букет стереотипов как мера персонального


 

Инверсия: сознание - точка отсчета и вещь - реплика


 

Основа философского идеализма фантомная диверсификация


 

Понятие: бытие между ассимиляцией и элиминацией


 

Поголовная «запись в фантомы»


 

Влияние структуры данных на формат интерпретации

§25. Транспортабельность смысла

Шухов А.

Буквально невозможно пренебречь тем непреложным фактом, что собственно существование философии возможно благодаря существованию такой формы транспортировки данных как речевая деятельность. В частности, настоящие идеи высказываются средствами русской речи, история версии которой «современный русский литературный язык» начинает отсчет от времени характерной стилистической революции, впоследствии получившей имя «Пушкинская реформа» русского языка. Наш современник практически без затруднений понимает любой пореформенный русский текст, и встречает известные сложности в понимании текстов, созданных еще в «дореформенной» стилистике.

Существо же подобной стилистической «реформы» следует видеть в определении некоторых стандартов стилистической оптимизации и нормализации речи. Тем не менее, двуязычным читателям «дореформенный» стиль русской речи или стиль речи XVIII века часто напоминает современный английский. Если позволить себе некоторое огрубление цели стилистической реформы, то она и решала задачу замены употребления простого указателя использованием распространенного. (Если предшествующий стандарт допускал именно употребление неопределенных указателей - «Аз есмь бог», то новый ввел порядок обязательного использования исключительно адресных указателей - «я представляю собой божество».) Поэтому мы и позволим себе заявить намерение развить высказанные нами оценки посредством некоторого не утомляющего деталями анализа возможных семантических доминант существующего русского языка. Язык, в нашем понимании, это, помимо прочего, еще и источник предпочтений, влияющих на образуемые вербальными средствами связи интерпретации, явно предопределяющие и выделение в структуре языка корпуса содержания, претендующего на положение приоритетных начал смыслового соотнесения.

А далее наша интуиция подсказывает нам идею, определяющую условное «семантическое поле» русской речи тяготеющим именно к усилению пафосных (выражающих непременно «радикальные» оттенки) понятий, что еще более настраивает ее на эмоциональный камертон. Здесь можно привести пример одно время столь употребительного в социально-политической лексике слова «реформа», означавшего в подобном употреблении маркер именно радикального и непременно позитивного преобразования. Присущее же нам понимание склонно видеть любые попытки расширительного употребления понятия, преследующие цель редукции реально возможного смыслового многообразия свидетельствами именно определенной ограниченности подобного рода культурной «парадигмы». Но что тогда следует понимать уже «мерой сочетания» формально характерного понятию объема и столь свойственной некоторой части понятий их эмоциональной насыщенности? Каким именно образом употребление понятия способно обращаться сочетанием остроты нашей реакции и утилитарной функции донесения смысла? Если специфику некоего конкретного понятия именно и следует понимать образуемой определенным, здесь возможно следующее толкование, «расползанием» присущего его «объёма» (такому понятию соответствует «сложный фрейм»), то подобная особенность и обращается источником затруднений, вытекающих из эффекта дезориентации, создаваемого употреблением данного понятия при ведении коммуникации. Подобная специфика понятия явно усложнит любую возможность его использования, и, фактически, потребует его замены, что и способно обратиться расширением если не словарного, то понятийного корпуса. В качестве подобного рода примеров можно представить отсутствие в русском языке точных эквивалентов английских «mind», «partition», или, тем более, «judgeable», допускающих передачу главным образом словосочетаниями. Специфика же в целом характерного русской речи эмоционального «перекоса» и вынудит нас на попытку осмысления явления столь характерной понятиям русской речи избыточной выразительности. В таком случае нам следует попытаться сопоставить содержание, нагружаемое пользователями речи на некое слово русского языка с некоторой условной мерой «рациональности» объёма содержания подобного понятия. Привычка придания содержательному началу слова подобной избыточной выразительности и обращается далее явным препятствием логическому упорядочению понятийного поля языка, отсутствие которого, на следующей стадии, создает известные препятствия точной номинализации значений, что и блокирует любую попытку преодоления эмоциональной самодостаточности речи. Примером подобного явления и следует признать понимание тривиального сочетания слов «мытье полов» в качестве имени своего рода «ритуала», что, фактически, и означает наделение характеристикой «ритуал» практически любых принадлежащих обыденному жизненному ряду поступков.

Далее - особенность русской речи это отсутствие выделения и вообще смешение «технических» или функциональных и поэтических или метафорических аспектов содержания понятия; отсюда и столь свойственное русской речи рассмотрение поэтического текста в качестве прямого содержательного рассказа. Именно подобное понимание никогда и не предполагает скидок на столь свойственную поэтической речи специфику «заглатывания» связок, «нанизывания» эпитетов, увлечения аналогиями и т.п. Русская речь - это категорическое отрицание любого возможного буквоедства в сочетании с ожиданием обнаружения в каждом тексте манеры именно поэтической декламации. Чтение для русского ума это, в первую очередь, утоление жажды очарования изысканностью стиля. Мы же позволим себе отклонение подобного выбора, развязывая, тем самым, руки для попытки пояснения, какими именно последствиями чревато столь некритично допускаемое увлечение «поэтической» манерой восприятия содержательной составляющей.

«Вкусовое начало» содержательного синтеза русской речи - это никак не случайное явление, но явный «стержень» не только тривиальной коммуникации, но и требующего точности спекулятивного мышления. «Вкусовое» начало - это не только особенность речи журналиста, политика или автора учебника, но и, казалось бы, и взывающего к логике и строгости анализа философа. Тот же Ленин, разивший собственных оппонентов обвинениями именно в логической несостоятельности предлагаемых ими схем, тоже явно обнаруживал в речи тяготение к размытым, поэтическим и нестрогим оборотам. Воспользуемся тогда его простым предложением: «Троцкий сказал, хорошо подумав, а Бухарин - совсем не подумав».

Если позволить себе некие манипуляции содержательной составляющей приведенной в качестве примера фразы, - так, как она позволила бы ее интерпретацию в ключе уже обстоятельного высказывания, то, возможно, она позволит следующее прочтение: «Троцкий сказал [свое стройное рассуждение] хорошо подумав [как изложить занимаемую позицию], а Бухарин [поспешил ответить], совсем не подумав [над непосредственно существом проблемы]. Не следует забывать, что Ленин говорил здесь о конфликте точек зрения в некоторой важной политической дискуссии. И стоит лишь взглянуть на распространенное уже нами предложение, как окажется очевидным, что именно подобная формулировка высказывания еще оставляет возможности для поиска компромисса, хотя бы посредством предложения Бухарину немного еще подумать. Напротив, уже обращение данного высказывания «вещими словами» придаст данному высказыванию специфику такого построенного на манер посылки сигнала призыва, что явно и предполагает его уподобление выражению «а не пора ли вам забросить ваши игрушки!»

Анализ представленного нами примера обогащает нас некими существенными выводами, и мы позволим себе согласиться с ними; важно и то, что, как обнаружилось, краткость высказывания не обязательно способна составлять его достоинство. В случае необходимости указания точной адресации у построителя высказывания отсутствует иной выбор помимо наполнения собственной фразы тем видящемся избыточным числом связок, что именно и избавляют от неизбежной в ориентирующемся на быстродействие речевом процессе недостаточной определенности смыслового соотнесения. Однако пока стилистика русской речи продолжает недолюбливать очевидное требование стилистической нормы, собственно и вынуждающее к пунктуальному указанию всех необходимых связей, то и нам остается терпеть неудобства от привычки к подобной «поэтической манере». Тогда специфика русской речи и продолжит ее возведение к такому характерному началу, в силу которого основной принципом ее построения и продолжит составлять именно доминирование динамизма акта коммуникации над требованиями детализации смысла. Конечно, речевая практика не приемлет какого-либо отчуждения от нее и своего поэтического начала и образуемого им мелодического строя речи. Естественную особенность манеры речи непременно будет составлять предпочтение более «живого» звука, склонность к наполнению повествования именно поэтическими находками. Но в данном отношении вряд ли следует признать справедливой идею уже невозможности проведения грани, отмечающей момент окончания работы над смыслом, и начало процесса формирования уже лексического разбиения, по определению лингвистики, «плана выражения». И одновременно именно в смысле совершенствования семантической достаточности речи основной упор именно и следует делать на выделение все большего числа отдельных сфер формирования понятийных элементов. В частности, источником образования одной из подобных сфер и следует понимать трансформацию философии в особого рода смысловую культуру; тщательная детализация, фактически - это единственный способ привития смысловой точности практике поддержания коммуникации посредством всякого из естественных языков.

 

Следующая часть:
С глазу на глаз: непомерно сложное и предельно простое

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru