монография «Влияние структуры данных на формат интерпретации»

Состав работы:


Суждение - «оператор пополнения» осведомленности


 

Прямое отношение «смысл - смысл»


 

Проблема «плеча» валентной связи


 

Соединение в понятии его состояний стабильности и развития


 

Многомерность природы содержания


 

Механицизм субъективности: феномен сигнала


 

Парад кандидатов в «элементарные начала»


 

«Практический потенциал» интеллекта


 

Взаимозависимость средств и результатов понимания


 

Фантазия - луч света во тьме рациональности


 

Две схемы сложного: целое и комплекс


 

Парадоксальное «сослагательное расширение»


 

Повествование как общее множество содержания


 

«Каталог» - оператор упорядочения содержания


 

Суждение - заложник установки на актуальность


 

«Две тактики» понимания - объяснение и определение


 

Смысл в роли «состязательно разыгрываемого предмета»


 

«Катехизис» – «неиссякаемый кладезь» смысла


 

Интерес - актуализирующее начало суждения


 

Суждения «до востребования» и «понимание»


 

«Прямые» логицизмы


 

Переносимость как начало универсальности данных


 

Нарочито комплементарный «понимающий» оппонент


 

«Мир сигналов» как действительность собственной иерархии


 

Транспортабельность смысла


 

С глазу на глаз: непомерно сложное и предельно простое


 

«Областное» закрепление понятий


 

Семантические форматы и генезис языка


 

Смысл в данной ему возможности обусловленного раскрытия


 

Побуждение как субъект вызова - осознанное и поспешное


 

Индивидуализация - форма реакции «асимметричный ответ»


 

Букет стереотипов как мера персонального


 

Инверсия: сознание - точка отсчета и вещь - реплика


 

Основа философского идеализма фантомная диверсификация


 

Понятие: бытие между ассимиляцией и элиминацией


 

Поголовная «запись в фантомы»


 

Влияние структуры данных на формат интерпретации

§32. Букет стереотипов как мера персонального

Шухов А.

С одной стороны, правомерно ли предположение, что, при соблюдении принципа индивидуальности субъективно уникального можно говорить о возможности выражения субъективного именно посредством такого рода формальной модели, для которой самим ее существом являлось бы не впитанное субъектом содержание мира, но исключительно собственные, неотделимые от него способности построения отношений с миром? Попытаемся разрешить подобную проблему способом формирования и последующего критического анализа определенных моделирующих примитивов. И тогда и свяжем наши ожидания именно с такой возможностью подобного решения, что именно и не предполагает его достижения посредством простой перечислительной (или списочной) методики определения характеристик специфики «субъективного начала». Негодные для решения настоящей задачи списочные методы построения характеристик следует признать тогда одной из разновидностей анализируемого нами выше «экстенсивного порядка формирования классификации». Если позволить себе необходимое уточнение, то это методы, недостаточные в силу их очевидной ограниченности. При постановке задачи выявления своего рода «абсолютного» начала субъективности подобные методы фиксации конкретных особенностей отдельных индивидов вряд ли более плодотворны, нежели традиционная здравосмысленная оценка человека, выражаемая посредством констатации «Вася рыжий, трезвенник и левша».

По завершении настоящей преамбулы нам следует представить хотя бы краткий экскурс в побудившие нас к подобному анализу мотивы. Сам по себе предмет недостаточности некоторых «конкретных» методов моделирования сложных и диверсифицированных сущностей наподобие субъективности не столь интересен для философии в силу возможности, в частности, приведения элементарного ответа. Любопытным следует понимать иное - простые методы недостаточны не только для представления сложной, но и, как ни странно, и для понимания рядовой индивидуальности. Задача принимает еще более сложную форму, если подобно В.И. Ленину попытаться посредством использования предоставляемых «конкретными» методами средств характеризовать индивидуальные черты такой далеко не простой личности, как философ Р. Авенариус. Однако поскольку Ленин во множестве мест некоторых его работ уже характеризовал Авенариуса, можно начать приведением именно примера предложенных им характеристик. Но, опять-таки, дабы объяснить цель подобных экскурсов, мы позволим себе напомнить, что другую требующую разрешения проблему составляет для нас проблема обретения аргументов, исключающих признание рациональности «экстенсивной практики» построения классификации, ограничивающейся, например, построением в некоторых случаях разнородного перечня именно некоторых «видимых» характеристик. Если соотнести подобную общую постановку вопроса с конкретной практикой описания черт индивидуальности, то «экстенсивное решение» будет означать наложение на подобную характеристику ограничения в форме признания значимости лишь таких особенностей как специфика родственных связей, возраста, «эмоционального портрета», и, несколько реже, словесного портрета. Естественно, что потребности в употреблении некоей системы характеристик, складывающиеся уже у такого аналитика как В.И. Ленин, искавшего возможности изображения в выгодном ему свете прямо или косвенно полемизировавших с ним творцов философской мысли, вынуждали его к применению несколько более сложных показателей. Для него, и подобная специфика именно и обнаруживает себя в его тексте, существенное значение имело отождествление оппонента многочисленными чертами на деле отличающего его понимания вещей, и не просто условно «само собой» понимания, но и понимания, выраженного посредством определенной практики, что видно из характеристики «Вундт установил идеалистический характер эмпириокритицизма».

Конкретно именно Ленина и отличала склонность отнесения к особенностям сугубо индивидуальной психологии уже непосредственно философской позиции любого из своих оппонентов. Образы же иных героев ленинской публицистики, в частности, Ф. Энгельса, предназначались для утверждения за ними наличия исключительно объективно правильных представлений. Но одновременно подобная манера повествования обращалась основанием и в известном отношении автопародии, возникающей из несомненного отторжения индивидуальной психологией всяческой одномерности. Отсюда и Ленин, вживаясь в амплуа творца наивного сюжета, фактически обезличивал собственных единомышленников картиной постной прямоты намерений, когда всем человеческим – неотрывным от слабостей – украшал оппонентов.

В любом понимаемом им оппонентом мыслителе Ленин и предпочитал выделение присущих именно мелочным натурам особенностей, что, формируя уже в нем самом преобладающее понимание черт индивидуальной психологии как таковой, обращалось злой иронией и в отношении непосредственно Ленина, побуждая к переносу все того же самого видения и на несогласных с ним единомышленников. Став заложником собственного механистического понимания субъективности, Ленин в его моделировании качества субъектности странным образом разменивался на анализ сиюминутности побуждений, не видя за множеством отдельных проявлений обобщающего их интенционального основания.

Завершив этим наше объяснение, теперь мы представим уже конкретные примеры фактического использования Лениным присущего ему видения проблемы индивидуальности. Допустим, что мы на основании присутствующих в работе «Материализм и эмпириокритицизм» свидетельств составляем перечень действий, способность совершения которых отличала именно идеалиста Р. Авенариуса. Важно понимать, что непосредственно публицистический посыл данного текста требует от Ленина изображения порядка, в силу которого всякое действие Авенариуса конкретно обусловливают причины, чьим источником формирования, чему и существуют убедительные доказательства, - служит нечто, лежащее именно вне сферы познания.

В частности, бесспорно, что Авенариуса, не столько в качестве философа-идеалиста, но в качестве человека, отличала способность артикулированной речи. Но разумно ли полемически вознаграждать оппонента характеристикой, дабы подобная элементарная способность, отличая представителей именно данной группы героев сюжета полемического произведения, обращалась бы признанием наличия у них именно некоторой «обыденной» особенности? Дабы избежать этого, «Авенариуса» в качестве героя ленинского текста и следовало заставлять не просто «говорить», но произносить речь непременно в условиях наложения определенной фактуры, например: «в предисловии говорить», «говорить тут же», «вести речь о природе нашего Я».

Подобное отношение и позволяло адресацию уже не идеям того же Авенариуса, но специфике именно своего рода присущей ему «показной» манеры воспроизводства высказывания. Что, соответственно, позволяло раскрытие перспективы фактически «полотна» картины как бы «истинных» мотивов мышления Авенариуса. Подобный тезис просто аргументировать только лишь перечислением следующих легко извлекаемых из непосредственно источника элементов подобной «коллекции». Итак, манера общения Авенариуса это непременно «поправление первоначальных взглядов в последующих сочинениях», «примирение» с идеализмом «наивного реализма», «попытки прикрытия смешения теорией «принципиальной координации», «изложение иначе в «Замечаниях» того же самого», как и «признание своим учением о «координации» ценности наивного реализма» и, конечно, - «всецелое повторение ошибки Фихте»

Однако и способ действия, чьим основанием и оказывается намерение прямого и безусловного придания Авенариусу имиджа кудесника интеллектуального эпатажа, обесценивает и непосредственно значимость критики свойственных его воззрений. Другое дело, что подобная опасность позволяет и не столь сложный способ ее преодоления, а именно - соединение в создаваемом рассуждением портрете своего рода качества «интеллектуального плутовства» с рудиментарными формами научной обстоятельности. Некоторую близость науке явно отрицательного персонажа и подчеркивают тогда такие его особенности, как «рассуждения», «оперирование», способность «давать чрезвычайно «наглядную» табличку», «издавать трехмесячник «научной» философии», «допускать посылки», «делать допущения» и т.п.

Мы здесь не ставим перед собой цели установить, действительно ли философ Р. Авенариус определял для себя задачу неких «примирения» либо «поправки» (на взгляд автора, процесс аналитического поиска допускает варьирование точки зрения и, более того, даже ее замещение). Предметом нашего исследования мы видим именно задачу формулировки принципов описания субъективности, и в подобном отношении анализ Ленинских «оценок» и позволяет засвидетельствовать, что применяемый Лениным способ создания персонального портрета преследовал цель исключения даже самой возможности осознания персонажа «Авенариус» именно на положении некоторой целостной индивидуальности.

В таком случае и следует допустить, что собственно характеристикой ситуации, в которой и оказывается автор, преследующий цель отображения сложного портрета, можно понимать некий изначально возникающий хаос, выражающийся в смешении весьма по своей природе далеких друг от друга специфик. К их числу, несомненно, следует относить житейские черты, специфические черты сознания, вплоть до различной интенсивности реакции на созданные этим человеком представления в различных порядках интерпретации. Если простейшей оценке ничто не мешает обнаруживать адекватность и при смешанном позиционировании выделяемых ею характеристик, а она и практикует не более чем единственный уровень сложности, то при создании уже сложного отношения нам, оказывается, приходится прибегать к соединению несоединимого - отвлечению самых разных порядков («давать подчистки» с «излагать то же самое»).

Наши размышления над парадоксальным характером попыток «прямого» понимания и такого же «прямого» способа анализа субъективности фактически и приводят нас к выводу о, вероятно, полной негодности каких бы то ни было попыток поиска «прямого» решения подобной задачи. В таком случае и любая последующая попытка реконструкции «предмета субъективности» неизбежно потребует ее возведения к признанию предмета индивидуальности специфически сложной организацией. Именно поэтому субъективность и не будет допускать возможности ее описания буквально посредством представления отличий манер, склонностей или владения определенным культурным багажом. Но и сами по себе налагаемые нами ограничения вряд ли сообщат хоть сколько-нибудь существенную информацию о составляющих собой правильные приемы описания субъективности началах соответствующей классификации. Вряд ли уместно и прямое отождествление личности с биологическими особенностями ее организма, поскольку такая картина явно не предполагает рассмотрения индивидуальности с точки зрения потенциала ее социальных связей. В таком случае поиск правильного ответа и следует строить в форме именно поиска некоторой «расширенной» модели реальности субъективных проявлений, интегрирующей и обстоятельства поступков, и, равно, и условия сопряженной с исследуемой субъективностью внешней среды.

Однако и здесь в качестве нашего эмпирического источника нам вновь послужат обильные рассуждения Ленина о предмете искажений положений марксизма в философском идеализме. «Материализм и эмпириокритицизм» буквально полнится портретами различных мыслителей, и, скорее не портретами именно, но некими достаточно пристрастными обобщениями их идейных и творческих способностей. Мы не будем учитывать соответствие этих рожденных Ленинским сознанием набросков действительному положению вещей, но обратим внимание, если прибегнуть к образному выражению, на доступные для построения подобных характеристик средства композиции. Итак, наш анализ опыта выражения специфики индивидуальности ставит перед собой цель выделения круга критериев, допускающих их использование при оценке предмета субъективности.

В частности, нам доступна возможность использования тех мерок, что одновременно позволяют их оценку и в качестве полемических находок Ленина. Между всеми прочими особенностями, отличающими героев его текста как естественным образом (они просто обязаны излагать свои мысли письменно либо устно), или - искусственным (вряд ли непосредственно им свойственно понимание существа собственных поступков как «проделок» или «простоватых рассуждений»), можно выделить и некоторые обобщающие позиции.

Количество позиций, допускающих их использование в качестве именно типологических признаков рубрик, объединяющих собой определенные характеристики субъективности на деле оказалось тождественным весьма существенной величине. Однако и неудобство для анализа подобной неупорядоченности также допускает его преодоление посредством группировки, объединения непосредственно рубрик посредством их отнесения к некоторой «старшей» типологии. В частности, одна из подобных метарубрик и объединит собой множество различных характеристик «неотделимого» наполнения субъективности - взглядов, способностей, занятий, вкусов, интересов, намерений, мнений. Некая теперь «большая степень отдаленности» от непосредственно индивидуальности обнаружится у признаков, не допускающих их определения в качестве «личных», но относящихся к атрибутике непосредственного окружения человека - его позиций, конфликтов, активов (дружба), пассивов (возраст), аксессуаров и жизненных событий. Наконец, третьей подобного рода «метарубрикой» характеристик индивидуальности следует понимать множество типологических специфик уже того ее «собственного» что, теперь, и образует непосредственно с личностью отношения отчуждения. Подобное «отчужденное собственное» это и есть написанные человеком сочинения или высказанные мысли, приобретения, скажем, «социальные» - титулы, звания и средства (под ними следует подразумевать не только «материальные активы», но и отличия в уровне образования, наличия библиотеки или членства в клубе).

Однако и представленный нами образец классификации следует рассматривать не более чем комбинацией типологически неупорядоченного набора связей, лишь осложняющей возможности уже последующей систематизации. Но для нас это способно означать лишь одно - признание предпринятого нами поиска неудавшимся и, одновременно, признания же необходимости в следующем шаге: вместо описания всех возможных порождаемых или утилизируемых деятельностью субъекта элементов, нам следует предпринять попытку отслеживания мотивов, вкладываемых субъектом в отличающее его «внутреннее» причинное обоснование поступка.

Человек, основной пример субъекта, насколько мы это мы способны понять, устроен именно подражательно. Очевидное свойство человека - способность подделываться под где-либо увиденную манеру поведения или привычку. Но вот то одно единственное, что человек не располагает возможностью ни занять, ни заимствовать, и позволяет быть обозначенным именем «заинтересованность». Интерес - то единственное, что продолжает оставаться внутренне характерным индивиду мотивом, фактически не подчиненным возможностям искусства обращения с подобным предметом. У человека его интерес фактически подчинен его склонности и упорству, и в некоторый рассматриваемый момент некоторая конкретная вещь способна либо интересовать конкретного человека, либо - не вызывать в нем никаких внутренних и собственных переживаний.

В результате и активность в отношении некоего присутствующего раздражителя, вне зависимости от порядка его формирования - прямого, рефлексивного и какого угодно, складывается исключительно внутренне; в таком случае его настоящая, «складывающаяся сейчас» инициатива и обращается для субъекта нечто полностью находящимся в его распоряжении. Другое дело, вполне предсказуемая упрощенная оценка вынуждает признание, что подобное понятие «инициативы» не следует относить (кстати, здесь возможна и параллель с характерным обыденному опыту пониманием суждения) к каким-либо исключительно «категорическим» проявлениям. Правильной здесь следует понимать следующую поправку - и в смысле понимания в формате «полной» модели, выбор пассивного способа действий - и он равным образом позволяет его признание одним из видов актуальной реализации «функции» инициативы! (Вспомним знаменитую сентенцию «народ принял нового царя».)

Сказанное тогда и позволяет определение, что начальная точка любого возможного конструирования субъективности, - субъект, в случае присвоения им собственному отношению атрибута «степень заинтересованности» совершает подобный поступок исключительно в силу наличия у него некоторой мотивации. Далее уже применение подобного принципа «абсолютности» субъектного начала инициативы и позволит нам образование некоторых систематизирующих факт «присутствия инициативы» классов.

В таком случае позволим себе начать с допущения возможности и такого совмещение определяющих поведение условий, чью основу именно и составляет намеренное сдерживание индивидом возможной для него в подобных обстоятельствах свободы инициативы, что имеет место в условиях мотивации самое себя на выполнение рутинных операций, подчинения или контригры. Далее вполне вероятным следует признать и такое сочетание едва ли не тех же самых условий, при котором личность обращается к сдерживанию собственной инициативы из опасения перед наступлением неконтролируемых ею самой последствий (когда, к примеру, опасно выдать свое присутствие или мнение). Кроме того, следует напомнить еще и ситуацию сдерживания инициативы, образующейся по основаниям рациональной оценки перспективы ее реализации, лучшей иллюстрацией чему оказывается именно знаменитый тост: «пьем за то, чтобы наши желания совпали с нашими возможностями». Еще одним мотивом сдерживания инициативы также оказывается некое рациональное решение пренебречь развитием инициативы в силу ее смехотворной эффективности в сравнении с конкурирующими возможностями, что на языке присловья выражает идея «не ехать в Тулу с собственным самоваром». Напротив, когда субъект взамен сдерживания инициативы обращает сдерживание на собственно сдерживание, тогда инициатива и поступает в стадию реализации; теперь осуществление инициативы - вопрос самой подобной возможности и достатка необходимых средств. Но в подобном случае речь следует вести о предмете умения ведения деятельности, что явно находится за рамками предпринятого нами анализа природы субъективности.

Однако рассуждение о природе субъективности явно будет лишено полноты в отсутствие в нем анализа природы доступной индивиду возможности предсказания реакции среды на реализуемую им инициативу, в том числе, конечно, и возможности «обратного воздействия» подобного прогноза на совершения поступка. В отношении конкретно условия глубины развертывания инициативы подобную способность явно следует связывать со спецификой «конструктивности» сознания субъекта. И если ранее мы использовали пример оценки Лениным фигур творцов философской мысли, то теперь используем пример нашей собственной оценки того же Ленина как мыслителя.

Как можно понять из оставленного Лениным обширного письменного наследия, непосредственно вождь мирового пролетариата понимал производственную деятельность … не столь уж «умным» занятием. Знакомство с его наследием оставляет впечатление, что автор понимал труд, включая и административную деятельность - это не более чем «механической» формой ведения активности (нельзя сказать, что подобное представление отличало исключительно Ленина - понимание хозяйственной деятельности в известном отношении «механической» формой деятельности - отличительная черта и марксистского мировоззрения в целом). На чем именно строится подобная оценка, что именно позволяет подобные выводы? Данная оценка исходит из характерной Ленину манеры в любой экономической проблеме выделять составляющие исключительно обуславливающего ее «ресурсного» начала. Революция в сельской экономике могла быть осуществлена в его представлении - «100 000 тракторов» - исключительно посредством диверсификации механовооруженности и всякого рода технологической вооруженности. Тем не менее, искусство производства следует понимать более тонкой материей, нежели допускает наивное видение создателя экономической модели исключительной опоры на энерго и механовооруженность. Хотя подобный подход это, в общем и целом, «системный» грешок марксизма, но и подобное понимание характеризует и Ленина-мыслителя аналитиком с затуманенным горизонтом, а именно, своего рода «неудачным проектировщиком» именно инициативной составляющей субъективности.

Выполненный анализ и позволит нам высказать следующее заключение - основными особенностями субъективности следует видеть не непосредственно совершаемые действия, но присущее субъекту понимание возможностей, отличающих доступную ему свободу совершения действия. Субъект тем более развит, чем он более «деликатно» формирует поступок, и чем он лучше определяет перспективу обретения свободы для проявления собственной активности.

 

Следующая часть:
Инверсия: сознание - точка отсчета и вещь - реплика

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru