монография «Влияние структуры данных на формат интерпретации»

Состав работы:


Суждение - «оператор пополнения» осведомленности


 

Прямое отношение «смысл - смысл»


 

Проблема «плеча» валентной связи


 

Соединение в понятии его состояний стабильности и развития


 

Многомерность природы содержания


 

Механицизм субъективности: феномен сигнала


 

Парад кандидатов в «элементарные начала»


 

«Практический потенциал» интеллекта


 

Взаимозависимость средств и результатов понимания


 

Фантазия - луч света во тьме рациональности


 

Две схемы сложного: целое и комплекс


 

Парадоксальное «сослагательное расширение»


 

Повествование как общее множество содержания


 

«Каталог» - оператор упорядочения содержания


 

Суждение - заложник установки на актуальность


 

«Две тактики» понимания - объяснение и определение


 

Смысл в роли «состязательно разыгрываемого предмета»


 

«Катехизис» – «неиссякаемый кладезь» смысла


 

Интерес - актуализирующее начало суждения


 

Суждения «до востребования» и «понимание»


 

«Прямые» логицизмы


 

Переносимость как начало универсальности данных


 

Нарочито комплементарный «понимающий» оппонент


 

«Мир сигналов» как действительность собственной иерархии


 

Транспортабельность смысла


 

С глазу на глаз: непомерно сложное и предельно простое


 

«Областное» закрепление понятий


 

Семантические форматы и генезис языка


 

Смысл в данной ему возможности обусловленного раскрытия


 

Побуждение как субъект вызова - осознанное и поспешное


 

Индивидуализация - форма реакции «асимметричный ответ»


 

Букет стереотипов как мера персонального


 

Инверсия: сознание - точка отсчета и вещь - реплика


 

Основа философского идеализма фантомная диверсификация


 

Понятие: бытие между ассимиляцией и элиминацией


 

Поголовная «запись в фантомы»


 

Влияние структуры данных на формат интерпретации

§5. Многомерность природы содержания

Шухов А.

Любое исключающее логическую ошибку соотнесение некоего понятия с предопределяющим его содержательное начало предметом непременно ограничивают пределы, определяемые уже некоторым позволяющим выделение данного денотата казусом. Когда мы определяем гвоздь твердым и упругим, мы игнорируем факт, что в процессе производства использованный на изготовление гвоздя металл представлял собой огненную жидкость. Возможно, наш ориентированный на решение практических проблем опыт и не требует обременения подобного рода знанием, тем не менее, уже анализ собственно способности смыслового соотнесения непременно выделит в факте подобной простоты понимания следующую любопытную проблему. Ее спецификой и следует понимать необходимость определения предмета, что же именно и допускает его отождествление в качестве условия, именно и ограничивающего ту область воспроизводства казуса, что именно и признается пониманием тем недвусмысленным основанием, к чему и допускают их приведение позволяющие выделение данного понятия начала.

Позволим себе тогда использование в разрешении данной проблемы одного нашего предшествующего вывода, признавшего суждение возникающим в обстоятельствах именно пополнения корпуса опыта некоей привносимой в него новой ассоциацией. В развитие данного положения и собственно специфику укоренения суждения в корпусе присущих естественному языку средств мы позволим себе признать не более чем условной, и определим еще и речевой способ донесения смысла реализуемым с различной степенью эффективности. С одной стороны, речь в силу ее именно конкурентного порядка формирования непременно использует лишь эффектные и «говорящие» понятия, и, с другой, не исключает и случайного проявления и менее удачных выражений или смысловых ассоциаций. С точки зрения их содержательной составляющей речевые формы способны располагать как четким и конкретным смысловым наполнением, так и - не обеспечивающим должным образом достаточного раскрытия доносимого содержания. Какие, иной раз, не прилагай повествующие усилия ради передачи формирующихся в их сознании смыслов, создаваемые ими речевые формы далеко не в любом случае способны вместить предполагаемое к вложению в них содержание. Более того, и собственно построение высказывания способно принимать и ту неудачную форму, когда оно будет исключать его отождествление в качестве конечного объема содержания, что фактически и исключит для него исполнение функции «раскрытия», заменив последнюю лишь исполнением функции «отсылки». Подобного рода лишь «предварительное» или «незавершенное» содержательное наполнение суждения допускает еще и столь существенное его усиление, что и позволяет обращение суждения строящимся еще и в предположении возможного домысливания собственно отличающего его содержания. Чем высказывание больше включает в себя недостаточно определенного содержания, то, соответственно, тем больше оно предполагает свободы любой обращаемой на него интерпретации. И тогда, если некоторое конкретное представление будет позволять его обращение вместо вкладываемого в него определенного содержания как бы «полностью интерпретацией», то оно и обращается тем любопытным объемом содержания, что исключает его какое бы то ни было классификационное упорядочение. Во всяком случае, уже собственно достаточность подобного рода непременно «открытого домысливанию» содержания и исключает возможности формального выбора стороннего «арбитра», как подобного рода «арбитром» для естествознания определенным образом служит натурный эксперимент.

С другой стороны, и односторонняя ориентация на метод именно ограничения свободы интерпретации вряд ли допускает ее признание достаточным решением. Притом, что игра воображения располагает возможностью обращения как конструктивным, так и деструктивным элементом мышления, но, тем не менее, иногда измышление новых, необычных казусов позволяет достигать стадии их практической реализации, как фантастические идеи путешествий на подводной лодке и обратились обыденностью театра уже подводной войны. Пренебрежение фантазией это еще и отказ от использования в некоторых обстоятельствах довольно эффективного приема наложения аналогии, нередко обуславливающий и фактический отказ от определения генерализующих онтологических норм и категорий. Одно дело - «безудержная» фантазия, вряд ли предполагающая ее рациональное использование, и другое - предметно замкнутая фантазия, знающая и перспективы ее применения в целях расширения существующих и введения новых предметных сфер либо принадлежащих им отделов.

Однако в некотором определенном смысле для философской теории интерпретации любопытство будет вызывать и казус «безудержной» фантазии. Чем именно можно понимать ситуацию устремления смыслового соотнесения к «горизонту», как и попытку построения крайне предметно отстраненных понятий, например того же (единственного) «бога»? Если даже отрицать очевидное аппликативное предназначение подобного мышления, то невозможно отрицать его реальность, равно же подобная форма мышления не предполагает и ее понимания не находящейся в подчинении того вездесущего упорядочения, что именно и восходит к универсальному принципу «суждения».

Позволим себе тогда согласиться с принципом, что в случае своего рода «безудержного полета» фантазии и непосредственно порождаемые подобным фантазированием представления явно позволят их признание утрачивающими соотнесение с предопределяющими их предметными формами (денотатами). Если, далее, подобного рода «полет» фантазии и принимает форму ассоциации, «уверенно приближающейся» к горизонту осмысленного связывания, то и мнимо соотносимая с подобной интерпретацией предметная фикция явно позволит ее наделение соответствием нечто мнимо существующей «предметной» сфере. Именно подобную, своего рода «максимальную» иллюзию и следует отождествлять в качестве той «вроде бы» предметной конкреции, что и исключает выделение каких бы то ни было предметных сфер, кроме непосредственно определяющей подобную иллюзию фикции. И тогда именно подобное, не знающее совмещения ни с каким иным содержанием мира особенное и обращается основанием, собственно и позволяющим понимание мира каузально разобщенным, составленным некоторой коллекцией выделяемых наблюдателем в «доступном» ему окружении не взаимодействующих между собой замкнутых агрегаций. То есть для тяготеющей к безудержному полету фантазии практики интерпретации мир и принимает вид выделяющего формы, выходящие из подчинения общим законам, и, что отсюда следует, определяемого «вне себя» на положении особой среды, недвусмысленно не повинующейся любому возможному упорядочению. В подобном случае смысловые ассоциации явно и обретают вид распределяемых по не предполагающим пересечения или же обмена содержанием коллекциям «божественного» и «мирского».

Принимая тогда уже во внимание изложенную здесь аргументацию, мы и позволим себе признать практическую независимость непосредственно принципа смыслового соотнесения от существа выделяемого подобным соотнесением смысла. Суждение, что и каким бы образом оно ни выражало, продолжает представлять собой предполагающую лишь определенный порядок ее воспроизводства функцию, никак не затрагивая собственно и наполняющее конкретные суждения содержание. Но и тяготение объема содержания определенного суждения к отрыву от собственно и предопределяющего его построение основания, будет означать ухудшение содержательной достаточности такого суждения и его приближение к бессмысленности высказывания. Если для нас смысл - это всего лишь «план выражения» слова, скажем, его фонема, то тогда, хотя структурно мы и исполняем здесь поступок смыслового соотнесения, в действительности мы не образуем никакой достаточной смысловой ассоциации. Отсюда и предмет, на который направлено выражаемое суждением смысловое соотнесение, просто не способен не существовать, на уровне исключительно его когнитивного «представительства», - в качестве образуемого нами комплекса наших, данных нам как биологический либо социальный индивид, ассоциаций.

С другой стороны, следует согласиться и с невозможностью полного исключения из состава действительности феномена «семантического шума». Если оператор интерпретации прибегает к наделению всякого выделяемого им «простого» маркера множеством всевозможных ассоциаций, то, тем самым, он дополняет собственную систему представлений предельно беспорядочной своеобразной «хаотической» комбинацией ассоциаций. И лучшая иллюстрация тому - политеистическая мифология, образующая характерное многообразие управляющих предметными сферами «божеств», именно очевидным образом и исключающая любую возможность обретения представления о функциональном и событийном единстве мира. В противовес этому, современная наука старается задать себе именно противоположное направление развития - формирование единой модели мира, именно и предполагающей подведение под нее такого предметного основания, что недвусмысленно позволяло бы характеризовать в подобной модели любое возможное явление.

Какое именно начало и следовало бы предпослать собственно и создающей возможность познания функции интерпретации, непосредственно и исполняющей, с одной стороны, функцию построителя суждений, и, с другой, обращающейся пользователем существенно разнящихся друг от друга структур собственно предметной основы смыслового соотнесения? Какие именно причины и позволяют интерпретации допускать ее понимание практикой непосредственно «да-организации» используемой ею предметной основы, или, иначе, что именно и следует понимать определенным, разборчивым и устремленным построителем отличающего данное, неважно, индивидуальное или коллективное сознание семантического поля? Очевидно, что здесь и следует выделить такую сторону субъективности, как область интересов, понимаемую не только в смысле выделения характеристики широты, но и выделения отличающей же подобный интерес глубины проникновения. Для собственно «субъекта», представляющего собой, по существу, именно позицию закрепления «эволюционирующего Я», подобная «глубина» будет означать развертывание в присущем ему сознании «да-набора» отношений меня и воздействующего на мое сознание предмета. Кроме того, для субъекта это будет означать и возможность фиксации связей, непосредственно и формируемых тем нечто, что и понимается данным субъектом в качестве отдельного предмета (отдельной условности). Отсюда и специфическим, раскрытым перед возможностью его интерпретации и следует понимать все то, что именно для некоторого конкретного порядка интерпретации и оказывается доступным отождествлению на положении предметно особой (отдельной) сущности. Если случай понимания говорит данному сознанию о предметной перспективе некоего особенного, то оно уже начинает подразумевать перспективу его возможного выделения на положении отдельного понятийного отображения. Подобный процесс мы и определим как образующую присущие сознанию представления функцию «да-интеграции». В несколько огрубленной форме подобная концепция и эквивалентна той модели, которую в теоретическом формате так не удалось до конца формализовать Ф.Ч. Бартлетту в его «Теории схемы».

Степень же интенсивности подобной «да-интеграции» в существенной мере коррелирует со степенью интенсивности процесса интерпретации притом, что «окологоризонтному» мышлению, напротив, характерна тенденция к фиксации множества неопределенностей («на то всё воля божья»), и для него специфика подобного избыточно «унифицирующего» представления очевидно и проявляется в несомненном замедлении «да-интеграции». Высказанные нами замечания и позволяют нам следующее определение способности интерпретации: в высокоразвитой психике на интерпретацию именно и возлагается функция «да-организатора подробности», обеспечивающая интервенцию сторонних условий, внешних претензий и моих желаний в устойчивое состояние «мое Я».

 

Следующая часть:
Механицизм субъективности: феномен сигнала

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru