Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Познание в его качестве особенной стихии

Содержание главы

Если познанию и дано подлежать отождествлению с мудрецом, кто составил собой адресат призыва «мудрец, познай самого себя», то его определенно будет ожидать и признание пренебрегающим таким добрым пожеланием. Познанию не только не характерно приведение себя к форме развития, тем или иным образом способной следовать из нечто «теории познания», но ученые равно привержены и пониманию, что если внекогнитивная реальность мира подлежит формализации в познании, то само познание на манер того самого скользкого мыла просто «сложно захватить» средствами подобной формализации. Или - очевидность факта, что некое состоявшееся познание и допускает обобщение посредством воспроизводства картины его совершения или истории прогресса тогда уже и видится исключающим то следствие, что подобному пониманию и дано позволить признание и как-то достаточным для построения тех спекулятивных схем, на основании чего и возможно совершение следующего шага познания. Познание в подобной картине странным образом и обнаружит свойство «спонтанной» манеры становления, и, помимо того, и по большей части становления с «неожиданной» стороны, откуда и возможна мысль о как таковой невозможности каких-либо идей адресованного ему упорядочения уже в значении характерного явления. Более того, ученых в правоте подобного понимания убеждает и история фиаско методологических концепций, весь негативизм, следующий за понятием «схоластика», когда собственно отказ от схоластических установок и предоставил возможность последующего развития познания. Но очевидным возражением подобному пониманию и следует признать уже опыт нашего предшествующего анализа, когда предметом теории познания все же следует понимать не специфику определенных решений, но само качество этих решений, адресованных к определенным функторам детализации, модели рефлексии, влиянию культурной инерции и само собой картине «готовой формы». То есть предпринятый нами анализ пусть не абсолютно, но в некоем приближении или «тяготении» все же адресован идее синтеза картины решения познания непременно на уровне «предметно независимой и универсальной» схемы, когда решение познания собственно и позволяет представление в свете существования определенных исходных представлений и, равно, обретаемого или ожидаемого результата. Иными словами, в нашей схеме мы и стремимся отойти от ориентации на некое вполне определенное наполнение вывода познания, теперь уже предпринимая попытку предметно независимой формализации как такового события обретения нового знания, способствовавших ему условий и заданного вне рамок любой адресной типологии предмета «качества результата». Конечно, в определенном отношении такую установку и следует понимать как нечто все же окончательно «не достижимую» цель, отдаляемую и тем условием, что, в отличие от просто предметного наполнения, в любом представлении познания неустранимы предметные составляющие логики и математики, но такая задача все же позволяет признание и предполагающей практически достаточное решение.

Но здесь мы пока что рассуждали о характерном нам «видении перспективы», но что тогда дано обнаружить и теперь уже реальной картине продвижения познания? Спецификой характерного нашему времени порядка продвижения познания и следует понимать форму нечто непременно спонтанного, или, если точнее, того «полуспонтанного» процесса, где практика, частная любознательность или определенные социальные влияния или возможности и обращаются основными импульсами прогресса познания. На подобную основу тогда и возможно наложение фактора «научной культуры» в ее значении той ткани, что и обнаруживает способности вживления различных, но и далеко не всякого импланта; кроме того, определенного толка «демиургом» в подобной области следует признать и «стандарт представления» решений познания. Например, таким действующим стандартом тогда и возможно признание принципа, что решению познания определенно следует предполагать хотя бы в некоторой, а еще лучше - и в существенной степени математическую форму выражения. Собственно склонность к подобной практике тогда и позволяет обращение своего рода «перегибом» в развитии познания, когда в последние годы существования CCCP странным образом некие неоправданные надежды и адресовались использованию «экономико-математических методов», быть может, призванных заместить куда более действенные для экономического поля приемы простого маркетинга. Не только такой специфический опыт, но и ряд других свидетельств положения дел в познании, быть может, странное пренебрежение логикой со стороны физики или незнание биологией слова «постепенный» и позволяет понимание познания как пребывающего в том особом состоянии, что, собственно, и позволяет констатацию факта непременно «стихийного» порядка продвижения или совершения познания. Предмет подобного рода условия «стихийности» в его значении игры доминант, ценностей и фокусных позиций тогда и будет ожидать обращение предметом нашего последующего анализа.

Огл. Консенсусное комбинирование картины мира

Наше обращение к анализу такого предмета как, по сути, особенная формация «картина мира», и составившая собой характерно «солидарную» позицию познания, и следует начать принятием одного непременно требуемого допущения. Условность «картины мира» определенно и предполагает признание не просто нечто «мозаикой» или «лоскутным покрывалом», но и такого рода системой пересечений и наложений, где уже как таковая констатация действительности некоего «узла» или «стыка» и будет следовать со стороны далеко не единственного направления познания. То есть построение картины мира и позволяет признание такого рода процессом развития представлений, где одно направление познания так или иначе будет допускать вторжение в сферу ведения другого направления и соизмерять привычную для него меру с некоей мерой, налагаемой и этим внешним направлением. Здесь явно правомерно представление примера, хотя и указывающего на положение лишь внутри корпуса физического знания, но затрагивающего и различные ответвления этой науки, а именно, объединения различных излучений в общую модель «частотная шкала». В точности такой же смысл дано обнаружить и замещению в химии традиционного масс-граммометрического теперь уже инструментарием спектрального анализа. Равно, в конце концов, и исследуемые методами биологии ферменты будет ожидать отождествление уже как нечто характерно «химических» катализаторов, где собственно источником каталитического действия и будет определена способность таких веществ к ослаблению межмолекулярных связей. Хотя здесь в подавляющей части случаев и имеет место развитие в одном направлении - фактически экспансия физики в предмет любого изначально казавшимся «внешним» для нее направления познания, но и собственно предметное начало таких предметов, как оказалось, именно и живущих «по законам физики» все же будет определять не физика.

И здесь же и «мера проникновения» логических, математических, и, быть может, даже онтологических начал будут подлежать определению не самими образующими подобные начала отраслями познания, но уже способностью направлений-реципиентов к подготовке препарата для приложения к нему собственно подобных методов исследования. Мир в этом отношении тогда и ожидает обращение «счетным» не по причине принципиальной природы счетного, но именно в силу готовности направлений познания к предложению добротных препаратных форм для наложения на них неких счетных или функциональных зависимостей. Итак, картина мира на некоей стадии развития познания и обращается картиной «многозвенной цепи поставок», когда направления познания, принадлежащие «логическому сектору» предлагают к поставке созданные ими формализмы, а навстречу направления познания предметного сектора образуют и «потребляющий» такой продукт тот же «допускающий измерение» препарат. И эти же направления предметного сектора равно не забывают и о поставках «средств и препаратов» тогда уже друг для друга. Более того, как и в реальной коммерции подобных «контрагентов» будут связывать и условные «договорные отношения» - логический сектор может и не обнаружить у себя продукта, нужного предметному сектору, а этот последний уже не будет исключать и случая неприятия того упорядочения, что на скорую руку и способен предложить логический сектор. То есть существом нечто «общей» или обобщенной картины мира и следует видеть комплекс конвенций между сферами познания на предмет обмена создаваемыми продуктами, где в подобный обмен вовлечено уже практически каждое направление, и физика и математика в построении определений следуют грамматике, из этических соображений выстраивая суждения в расчете на «среднего ученика». Линию подобных примеров дано продолжить и практике создания химией веществ «с заданными физическими свойствами» или напоминанию о восходящей к правовым принципам практике определения научного приоритета. Саму же картину мира в ее реальной реализации и следует видеть как бы картиной «пересеченной местности», где возвышенностям в виде более значимых достижений познания уже дано соседствовать со «складками местности» в виде непременных лакун и даже местами «непроходимых участков» в виде все еще неясных познанию предметов.

При этом картина мира, собственно и представляющая собой продукт всех какие только возможны направлений познания и обнаруживает специфику различной или «дифференциальной» репрезентации, где исторически первичная феноменологическая репрезентация комбинируется с редукционистской и даже чисто номиналистической. Причем некоторые решения познания не утрачивают особенностей и метафорической репрезентации, присущей даже не таким традиционно больше интуитивным дисциплинам, как филология, все же как-то знающей формальные «фабулу и сюжет», но и той же физике с ее «законами Ньютона» или математике с персонифицированными названиями формул и теорем. Картина мира, если и оценивать ее с точки зрения характера репрезентации, и обращается сочетанием инженерных решений с их «эпюрами» и, здесь же, как можно судить, описания биологических видов скорее привязанного к массивам визуально различимых признаков. Так в каких-то ее фрагментах картине мира явно дано обнаружить и большую приверженность показу специфики собственно механизма или даже «логики», а не реальности тех же визуальных форм, а в некоторых других фрагментах - ее источником уже в большей мере послужат и специфические «брутальные» методы представления иллюстраций.

Но в подобной связи также необходимо указание и на то общее начало условного «консенсуса», где одним, предлагаемым одним направлением познания формам и схемам не следует и демонстрировать резкого контраста с формами, предлагаемыми другим направлением познания, что тогда и предопределяет такой эффект, как общая приверженность познания единообразию формата оценки. То есть различные направления познания и предпочитают практиковать задание их характеристикам и квалификациям определенного формата уже как бы «с оглядкой» друг на друга, и хотя здесь и происходит выделение направлений, условно «лидеров» научной достаточности, но иногда возможно и событие влияния «слабой» отрасли познания на «сильную». Пусть процесс заимствования научной культуры и следует понимать наделенным своими особенностями и различным образом интенсивным и мощным, но познание все же будет отличать и тенденция к избежанию резких контрастов при возможности сопоставления формата и характера решений, предлагаемых различными направлениями познания. Тем не менее, подобную совместимость все же следует признать далекой от идеальной, и одно направление познания уже будет отличать один порядок образования понятий и категорий, когда другое - уже больше сохранит «верность традиции», чем позволит себе заимствование общепризнанных принципов и установок. Иными словами, культурная нивелировка картины мира хотя и будет иметь место, но не избежит и эффекта некоей инертности направлений познания в заимствовании норм и установок подобного рода условно «универсальной» методологии. А далее на такое сугубо когнитивное неусреднение картины мира, где в методологическом смысле одним решениям и дано далеко опережать другие, будет иметь место наложение и культурного и форматного неусреднения, несмотря даже на то, что познание здесь все же будет «побаиваться» наступления ситуации резкого контраста. Более того, в каком-то смысле культурно своеобразным направлениям познания будет адресовано и своего рода «прощение маргинальности», когда предлагаемые ими решения и позволят восприятие как не исключающие и наличие определенного «чудачества». Но все это будет возможно лишь «до какой-то» степени, откуда и переход некоей границы будет означать «нарушение консенсуса». Следовательно, и собственно консенсус различных направлений познания в смысле построения общей картины мира все же следует понимать «рыхлым» консенсусом, но, при этом каким никаким, но все же консенсусом.

Огл. «Роль ученого» или познание в камуфляже социальной атрибутики

Если говорить об историческом прошлом, то различные исторические периоды отличало и различное представление о фигуре ученого. В одно время подобный имидж предполагал закрепление за очевидным гуманитарием и логиком, в следующую эпоху - за непременным экспериментатором и естествоиспытателем, в последующий период - более за виртуозом математического анализа, чем за реальным лабораторным практиком. Еще и средневековый Китай отличало понимание ученого как пунктуального регистратора социальных явлений, когда завершение правления определенной династии или просто императора и предполагало составление по архивам уже пунктуально выверенных хроник. Но и условной «натурой» для написания портрета ученого следует видеть не только фактор его области деятельности или специфику проявляемого им интереса, но существенные фрагменты такого «портрета» и дано образовать элементам социальной функции науки. В какое-то время «наука» все же больше служила воспроизводству в широком понимании функтора культурной установки, когда позже по существу не утрачивая подобного предназначения, уже в большей мере обратилась к исполнению функции удовлетворения важных потребностей практики в части предложения практически значимых решений. А далее, когда и само собой расширение практики обнаружило потребность в большем объеме решений, и функция предложения решений больше перешла к научно-практическим направлениям познания, таким, как инженерное дело или медицина, а наука уже обратилась к поиску концептуально существенных решений. При этом наука не попрощалась и со спецификой как бы «инженерии» в той части, что во всякой новой области практики одновременно брала на себя и функцию предложения концептов, и - функцию поиска практических решений. Современный период развития науки - это время уже своего рода «рынка науки», когда причиной развития науки и следует видеть не некие психологические мотивы или научную любознательность, а равно и исследования в значении средств сопровождения педагогической практики, но теперь уже положение подобной причины полностью дано занять своего рода «конъюнктуре рынка» решений. Как и на любом ином рынке, здесь равно возможна и ситуация преобладания факторов спроса, как и факторов предложения, и роль ученого тогда и есть роль источника предложения коммерчески востребованного продукта в области инноваций. При этом и все прочее познание за рамками подобного рынка вынуждено влачить жалкое существование в правах как бы существенно «слаборазвитого» паллиатива. Но следует обратить внимание, что предметом нашего рассмотрения пока что в большей мере служила статусная атрибутика науки в ее значении формы социальной деятельности, но, в таком случае, какая же иная социальная и аналогичная ей атрибутика науки и будет ожидать установления посредством анализа науки как формы социальной деятельности?

В частности, ученых тогда уже и следует отождествлять как своего рода «бизнесменов» или деятелей в области «бизнеса на непознанном». Или - если обычную экономическую деятельность и следует понимать деятельностью исполнения все же каким-то образом «стандартизированных» процедур изготовления продукта или оказания услуги, то, напротив, науку уже следует определять в значении такого рода деятельности «добывания», что и предполагает возможность дополнения корпуса опыта и представлением о нечто «ранее неизвестном». Хотя одновременно в какой-то мере наука и представляет собой деятельность классификационной нормализации известного в целях облегчения навигации по подобному пространству представлений, а также и деятельность по передачи знаний от поколения к поколению. Но что же тогда такое деятельность «добывания неизвестного» в какой-то мере аналогичная и современной практике «майнинга криптовалюты»? Можно сказать, что она непременно и обращается деятельностью диверсификации базы источников познания, то есть, положим, деятельностью по разделению «принципиальных» и «технических» особенностей, а также и деятельностью по тому же заданию квалификации посредством различных методов, положим, реагентного и спектрального анализа, или - деятельностью задания квалификации как производной теоретического предположения и эмпирического выделения. И одновременно такому представлению следует означать и представление о действительности возможной свободы в части определения последующей перспективы продолжения познания, то есть определения еще как бы не нашедших теоретического осмысления полей эмпирического поиска и проблематики тех почти достаточных теоретических предсказаний, что разве что ожидают «элементарного» эмпирического подтверждения. И если в прошлом ученый все же главным образом вел деятельность по обретению знания посредством поиска в «эмпирическом секторе» новых еще не пройденных познанием участков, то в современных условиях он явно более сосредоточен на извлечении знания посредством теоретического предсказания и его последующей верификации. Иными словами, научное познание может отличать уклон в сторону того или иного «типического метода» добычи нового знания, но в социальном смысле в значении социально значимого основной мерой его оценки все равно следует определять способность извлечения ранее недоступного знания.

Еще одной характерной функцией и науки в целом и отдельных ученых следует понимать и характерную роль своего рода «знаменосцев» познания, то есть авторов решений, каким-то образом влияющих не только на собственно развитие познания, но и на ход развития культурной среды в целом. В данном случае уже та форма усвоения решения познания, что, в дополнение, и будет предполагать обращение шагом вперед «культуры познания» и обнаружит способность влияния не только на непосредственно порядки внутри познания, но и на развитие культуры в целом. Причем иногда подобное влияние обращается и порождением неоправданных ожиданий или, напротив, тем же «аргументом в устах обскурантизма», но важно и то, что ученым будет отождествлена и социальная роль «возмутителей спокойствия» и построителей новых горизонтов в понимании мира. В подобном отношении не только отдельные находимые познанием явления будут предполагать обращение своего рода мерой или эталоном порядка вещей, но и само собой понимание опыта будет исходить из идеи своего рода «баланса» собственных проб и ошибок и теперь уже «обязательного порядка» заимствования капитала опыта в культуре. Наука здесь и отваживается на принятие на себя роли «арбитра», что не только непосредственно для занятия наукой, но и для всей человеческой практики будет определять основные требования усвоения культурного капитала, задаваемые как системе отношений повседневности, так и деятельности во множестве областей практики. То есть здесь наука в какой-то мере и позволит себе исполнение функции «проектанта» той формы организации, что и предполагает отождествление как в широком смысле «культурная парадигма» практики, а практика уже не позволит себе слишком уж вольной произвольности, но организует себя согласно порядку, собственно и предложенному наукой. Иными словами, наука и принимает на себя роль того источника нормативности, что и предлагает всякого рода функциональные и организационные нормы для широкой области ведения практической деятельности.

Огл. Познание в его общекультурной функции «сеятеля абстракций»

Положим, что в каждую историческую эпоху занятие коммерцией не лишалось привычного смысла деятельности по «извлечению прибыли», но лишь позже сознание рядового коммерсанта обогатило формальное понятие «прибавленная стоимость», что и родилось благодаря развитию экономической теории. Равным же образом сознание если не целиком общества, то хотя бы «широких слоев» и обогатили понятия, подобные инфекции, мощности или электрическому напряжению, выражающие сущности, важные для реализации неких форм деятельности, но фактически не знающие феноменальной репрезентации. И если во времена раннего человечества специфика абстракций и выделяла идеи тех же счастья, несчастья или даже души, то теперь и сама собой практика невозможна без осознания существа поистине «моря» абстракций, значимых для реализации разнообразных актов в области сугубо «рядовой» практики. Отсюда и наука предполагает отождествление еще и источником и началом такого когнитивного «обихода», что и составляет собой синтез функционально значимых абстракций и собственно «культуры осознания» таких абстракций. Или - науку и отличает способность создания, в первую очередь, конечно в расчете на свои же потребности аппарата абстракций, что далее, в случае выхода таких схем в область прямой практики и обретает специфику существенных квалификаций неких предметных форм или адресатов практической деятельности. И здесь науке и дано обнаружить ту характерную «автономию», что все прочие пользователи таких абстракций, и культура, и практика, уже не найдут какой-либо возможности обращения хоть сколько-нибудь значимыми оппонентами науки - она определенно и принимает роль «верховного арбитра», кто и решает, какие абстракции подлежат усвоению и культурой, и практикой. Показательное значение и обнаружит здесь случай сильного социального сопротивления интродукции той же эволюционной модели становления жизни - сколько не усердствуй такое сопротивление, но оно бессильно сколько-нибудь существенно подорвать систематический и спекулятивный смысл такой единственно правильной схемы становления жизни. Пусть для некоторой субкультуры данная схема и позволяет признание неприемлемой, но подобное неприятие уже явно лишено возможности распространения вне узких пределов такой субкультуры. Или - только науке и ничему иному и предоставлена возможность помещения «на весы познания» того аппарата схематизации, что и служит определению тех же возможностей категорификации при рассмотрении множества различных предметов широкой практики. И хотя конкуренцию науке на поле такой категорификации, в частности, в духовной сфере, и дано составить религии с ее понятиями «праведности» или «греха», но собственно для развития познания эти понятия не порождают таких существенных последствий, как любое понятие нового этапа развития познания, непременно привносимое туда как строго согласованный комплекс. В таком случае, какие же частные особенности и позволят признание специфичными для науки в ее столь важной функции «сеятеля» абстракций?

Во-первых, научные абстракции, невзирая на фактическое непонимание или недопонимание в широкой культуре, и следует понимать как проникающие во все возможные области приложения и фактически в их специфической оптимальности и позволяющие обращение нечто «абсолютными» квалификациями. А далее такая тенденция и подлежит рассмотрению как предопределяющая и ряд частных особенностей, присущих тем или иным специфическим областям.

В одной из подобных областей науку и будет отличать склонность к навязыванию той же идеи «идеального процесса», где причины, порядки преобразования и результирующие состояния процесса непременно и предполагают линейную, но не концентрическую организацию. Собственно «предметную специфику» реальности, как склонна определять наука, всенепременно и следует видеть той спецификой «линейной» организации, где причины, преобразования и их результаты и предполагают отождествление любым образом как замкнутые пределами некоей системы. То есть широкая культура именно под влиянием науки и воспринимает такую схему, чем и обращается представление о нечто «спектре» различных направлений условно предметно «замкнутых» областей или форм действительности. Далее наука организует и «экспорт» в широкую культуру такой существенной установки, чем и обращается принцип приоритета логического метода как определяемого в значении «наиболее эффективного» метода синтеза интерпретации, в частности, в силу его очевидной комплементарности функционалу измерения и расчета. Иными словами широкая культура именно от науки и даже и задолго до зарождения той же квантовой механики и воспринимает представление, что наиболее рациональным порядком описания действительности и следует понимать дискретизацию и с ней же и ее производные расчет и измерение. Практики «дискретных кванторов», хотя исторически их и следует понимать связанными еще и донаучными корнями, в их реальной данности непременно и следует признать одним из «подарков» или установок систематического познания. Тем более что и как таковому совершенствованию подобного рода практик дискретизации также в настоящее время непременно и дано исходить из развития науки и научной методологии, а не впитывать в себя какие-либо иные влияния. Внутри же непосредственно науки подобного рода «пристрастие» к использованию дискретных кванторов фактически и обращается состоянием характерной гипертрофии, что и находит выражение уже собственно в отрицании предметной природы реальности. Другое дело, что наука фактически невозможна без опоры на математическую культуру, а если ее развитие в рамках тех или иных направлений и не прибегает к определению или заданию подобного начала, то оно в какой-то мере продолжает сохранять характер лишь описательного и эмпирически ориентированного, а потому и отчасти иррационального. Наука также осуществляет и экспорт в широкую культуру присущего ей понимания и такой специфики, как представления о нечто «нормативной плоскости». В смысле возможных здесь ходовых примеров - это то же различие между «классической» и релятивистской механикой или между эволюционной схемой живой природы и концепцией генетики. В какой-то мере формат «нормативной плоскости» явно полезен, но, конечно, в определенном отношении и отчасти деструктивен. Так, сколько бы не преуспевала релятивистская физика в развитии ее теории, ей все же не дано до конца заменить принципы классической механики, где она лишь вносит коррективы в определенную часть классических положений. Но наука, и сама странным образом следуя подобной «вере», заражает и широкую культуру представлением о специфике кризисного или «коллапсного» характера перехода от одной нормативной плоскости к другой. Тогда по отношению подобного предмета экспорта представлений науки в широкую культуру польза и вред данной модели и позволят представление как следующие «нога в ногу».

Наука также включает в себя и характерный для себя корпус представлений и определяет и для широкой культуры своего рода формы параллелизма или партнерства «направление или форма познания - специфика правил верификации». Реально различие в правилах верификации это все же различие больше в уровне развития познания, когда более продвинутым направлениям познания уже непременно дано обнаружить приверженность теоретической модели верификации, а менее развитым еще сохранять приверженность эмпирическому способу верификации. И хотя в сугубо функциональном смысле наделение направления познания еще и спецификой характерной практики верификации и следует признавать полезным, но уже с перспективной точки зрения его все же будет отличать и несколько деструктивный характер. Но и широкой культуре здесь уже не дано что-либо противопоставить науке - какое решение сможет предложить наука, то и определит для культуры условие уместности той или иной схемы верификации для тех или иных направлений познания или как таковых сфер синтеза интерпретации. Другое дело, что следует понимать, что некоторые направления познания в большей мере все же следует понимать «продуктами культуры», чем собственно результатами развития систематической спекуляции и обдуманной эмпирической селекции; некоторые отрасли филологии и даже юриспруденция - на сегодняшний день это именно в значительной мере все же разделы культуры, нежели направления систематического знания. При этом важным моментом в части практик верификации следует понимать и то обстоятельство, что науке пока еще не дано обретение четкого осознания, за что именно ей следует благодарить математический аппарат, а за что - как таковое предметное представление.

Развитие науки равно позволяет и понимание самоё познания как нечто непременно «результат мышления», хотя в адрес науки не исключено и то критическое замечание, что само понимание некоей психической активности «мышлением» так для науки и не выходит за границы не более чем метафоры. Но внутри себя наука все же больше склонна исходить из систематической меры, и если и не понимать данную абстрактную категорию достаточно выверенной, то все же пытаться следовать нечто «четким» ориентирам. Тем не менее, с подсказки науки тогда уже широкой культуре и дано усвоить привычку как бы «седлания» имени «мышление» как очевидной метафоры. Здесь наука фактически выступает своего рода «провокатором» пока явно «недостаточно фундированного» систематического поиска, чьим мотивом и следует понимать «чистое подражание» столь привлекательному качеству спекулятивной успешности науки. Хотя сама наука, как можно видеть, все же соблюдает должную осторожность, но это не мешает ее эпигонам из широкой культуры уже предпринимать попытки переноса научной методологии и на наивное, мифологическое и даже художественное мышление. И именно в подобном ключе и следует понимать такие попытки, как осознание тех же категорий «сознания» и «мышления» непременно в свете установок научной методологии. И хотя подобные попытки как-то и подчеркивают значимость научной методологии, но они же и обесценивают подобную практику самим по себе не надлежащим употреблением.

Огл. Внутренняя установка «признака действительности познания»

Познание равно несостоятельно и вне поддержки его становления и со стороны условно «мировоззренческого» начала, собственно и реализуемого посредством нечто идеи признака «действительности» познания, причем такой признак определенно предполагает задание никоим образом не в виде узкого и частного, но непременно в виде нечто «широкого» признака. Здесь собственно носителям познания и дано обнаружить качество, неважно, что раннего, что позднего утверждения в мировоззрении, собственно и представляющем собой понимание познания формой интеллектуальной деятельности, достаточной лишь при условии воспроизводства в ней и специфики прогностической или типосинтезирующей состоятельности. Если же за познанием не следует шлейф таких последствий, как безошибочный прогноз или построение функционально достаточной типологии, то и такой «кандидат в познание» уже подлежит исключению собственно в силу признания «неподобающим» претендентом на статус состоятельного «в качестве» познания. То есть познание и следует понимать позволяющим опознание нисколько не в момент инициации акта познания, но заявляющим действительность лишь в момент завершения и предъявления должным образом состоятельного результата. Познанию и дано обнаруживать действительность «как познания» непременно апостериори и никаким иным образом. Но, в конце концов, какие свои особенности и собственно познанию дано понимать и как таковыми свидетельствами его же действительности?

Быть может, в первую очередь познание и признает необходимым определиться в понимании таких не окончательных, но скорее промежуточных свидетельств его действительности, как реальность пространств натурного эксперимента, конверсионных сред спекуляции и корпусных коллекций означающего инструментария. Или - само совершение познания непременно невозможно и вне определения «контуров» пространства эксперимента, выделения сред спекуляции и хотя бы лишь инициации процесса сбора коллекций означающего инструментария. Познание тогда и начинает понимать себя «познанием», когда его представления и дополняет осознание, какие результаты и следует ожидать от проведения эксперимента (естественно, включая и «отрицательный результат»), какие виды и варианты структур оно способно реализовать посредством спекулятивных манипуляций, и что именно и следует понимать спецификой должного качества того же средства означения. Познание лишь тогда и признает себя состоятельным, когда и видит себя планирующим «стратегическую» перспективу, когда обретает понимание самоё себя еще и обладателем нечто «собственных» ожиданий и когда и обнаруживает в себе способность различения, в чем именно и следует видеть различие между рациональным поиском и просто добросовестной любознательностью.

А далее познание уже определенно укрепляется в понимании собственной состоятельности, когда оно также овладевает и определенными возможностями осознания и квалификации тогда уже «уровня качества» предлагаемых решений. При этом важнейшим признаком «достаточного качества» предлагаемого решения познание и склонно понимать открытость решения для его представления посредством своего рода топологически «распространенной» формы. Иными словами, своему же решению познание и склонно адресовать такие ожидания, как в известном отношении серийность или предсерийность, когда отдельному решению и дано означать не только задание определенной проблематике ее квалификации как обеспечивающей нечто «фокусировку» интереса, но каким-то образом и помогать прояснению специфики вполне вероятного здесь комплекса «смежной» проблематики. Равным же образом познание склонно ожидать от предлагаемого решения и возможности позиционирования «в глубину», когда из собственно разрешения определенной проблемы и следует открываться перспективе разрешения проблем, уже признаваемых принадлежащими той же «типологической линейке». В конце концов, именно отсюда и выходит, что и «практическую ценность науки и следует понимать производной ее теоретической ценности».

А далее последующее углубление познания в собственно проблематику его же состоятельности «как познания» и вознаграждает его обретением такого важного представления, как представление о «полноте» решения. Подобное представление в существенной степени связано с идеей должным образом «всестороннего» представления подлежащего познанию объекта. Объект в таком случае и позволит представление как нечто специфическая «изолированная» формация, помещаемая в «кокон» отождествляемых ей характерных ролей. И собственно возможность задания подобного состояния изоляции при одновременной консолидации содержания, собственно и подлежащего помещению в подобную «капсулу» и обеспечит возможность выхода к построению схем, так или иначе раскрывающих специфику нечто «целостной достаточности» предметной организации. То есть для содержания, выделяемого в качестве «объекта» собственно и отличающая его и исходящая из условия его консолидации «мобильность» как объекта и будет предполагать достижение лишь непременно посредством интеграции его наполнения не просто в значении «вообще» наполнения, но и наполнения, поступающего на условиях определенного «характера интеграции» в подобный комплекс. Познание тогда и будет позволять себе осознание объекта как определенного единства, когда объем приданных ему возможностей и дополнит возможность сопровождения подобного осознания и тем пониманием, что всякая часть или элемент подобного единства и позволит включение в подобный комплекс непременно на условиях определенного равноправия или гармонии способностей. То есть и как таковая сборка объекта «в объект» непременно и позволит признание построением нечто в любом случае комплементарного, равновесного и в сильной степени «не контрастного» множества. Познание здесь и вознаградит себя возможностью осознания себя собственно познанием, когда нечто, что для познания и позволит признание достаточным для заявления в значении «объекта» и обнаружит относительно образующего его содержания еще и не только нечто тягу к «сплочению», но еще и способность проявления «консолидированных реакций». Собственно посредством подобного представления познание и обеспечит себе возможность тогда уже осознания самоё себя как непременно прогрессирующего в направлении поиска тех же «оснований объектуализации», когда уже всякую попытку априорного задания объектной квалификации и будет ожидать отождествление спецификой «подозрительной» в части нередко вероятной здесь профанации.

Вследствие признания подобных установок познание уже собственно в силу стремления к точности и отдалит от себя сферу широкой культуры, что в ответ и заподозрит познание в построении самом же себе нечто «башни из слоновой кости». В развитие подобной практики познание и будет видеть себя собственно познанием, когда его общение со сферой широкой практики и будет ожидать реализация лишь исключительно «с помощью переводчика». Таким образом, для познания и собственно осознание его же состоятельности и будет предполагать осознание характерной ему «не бессистемности», когда тот же «анархизм» свободной практики и обратится тем пробным камнем, что и примет на себя обязанность собственно средства «поверки системности» познания. То есть для познания помимо той же «системности схематизации» существенное значение будет принадлежать и системности специфической семантики, так или иначе, но непременно репрессирующей любое проявление анархизма категоризации. Познание каким-то образом и закроет для себя всякую возможность собственно осознания себя познанием, если уже не сможет увидеть в самом же себе и способности формирования того «высшего света» практик интерпретации, куда определенно невозможен и доступ всяческой профанации, когнитивному анархизму и вообще вульгарности.

Но познанию отчасти все же дано обнаружить и известную чрезмерность в его увлечении установками такой «особости», отчего ему не избежать и участи жертвы такой очевидной «промашки», как своего рода далеко не позитивное влечение к сверхнормативности. Достаточной иллюстрацией подобного явления и следует понимать категорию «научного закона», что на деле означает не более чем констатацию регулярного порядка выпадения определенных последствий отождествляемых определенной же группе дейксических пространств. Здесь важно понимать, что в общем случае подобные дейксические пространства не позволяют определения как исчерпанные, и в случае их дополнения и нечто «нетипичной» ситуацией и тот же ранее «общий» закон и будет ожидать наделение статусом теперь уже «частного правила». И здесь, если и рассматривать ситуацию последнего времени, то познание и следует определять как допускающее для себя и осознание научных норм как регулярных все же лишь по отношению определенной «области схождения» эксперимента. А отсюда познание и позволит признание как отчасти все же существенно отчужденное от критической самооценки, хотя если исходить из обобщения представлений отдельных «функционеров» познания, то здесь и следует констатировать явное отсутствие единообразия в понимании познанием самоё себя.

И еще познанию дано сознавать себя «познанием» еще и в условиях обнаружения в самом себе того же состояния готовности к избирательной реакции на те или иные специфические формы критики. Так познание уже обнаружит склонность понимать себя «познанием» в случае готовности к пренебрежению профанирующей критикой, и равно непременно признает себя «познанием» и в случае обретения открытости для конструктивной критики. То есть познание и квалифицирует себя «познанием» лишь в случае, когда только одно его понимание смысла возможной критики и будет предполагать обращение и пониманием «уровня» критики. Для познания само его представление о собственной достаточности - это и представление о характерном иммунитете к возможным с позиций познания далеко «не выверенным» истолкованиям. Познание и есть познание только тогда, когда оно еще в какой-то мере и предполагает такое начало, как «иммунитет» от возможного абсурда.

Огл. Познание как специфическое «усреднение задачи» познания

Познание не просто позволяет признание деятельностью тем или иным образом служащей собственно «решению задач», но равно допускает и признание специфической практикой «усреднения деятельностных программ» как определенно приводимых в соответствие условию «достаточности и полезности» познания. То есть познание фактически и закрывает для себя всякую возможность формирования какого-либо «стандартизированного» базиса спекулятивных построений, если не предполагает и возведения к такому существенному началу спекуляции, чем и следует понимать возможность «усреднения» деятельностных программ. Или если задача познания все же формально не исключает возможности постановки как «неоправданно широкой» или чрезмерно узкой, или каким-то образом разбросанной, уходящей от решения вспомогательной задачи отбора комплекса факторов, то тогда с целью избежания подобных «неприятностей» познание и предупреждает нежелательные последствия посредством перехода к практике «усреднения» деятельностных программ. В силу этого собственно поступок познания и будет означать совершение его как «поступка» лишь в случае обнаружения в характере подобного поступка еще и соответствия условной норме «среднего размера» акта познания. Другими словами, задачу познания тогда и не следует определять задачей познания «вообще», но непременно и следует признавать такого рода актом, что и предполагает задание для него и определенного «оптимального масштаба» такого акта.

Но при этом также следует отдавать отчет, что и пути познания к определению для себя условий и характера подобного усреднения не следует понимать слишком уж «прямыми». К примеру, в своих попытках достижения подобного усреднения деятели познания нередко прибегают к синтезу неких субъективированных конструкций интерпретации, в частности, определяя «время формой социального согласования опыта различных людей, чья объективность соответствует общезначимости». Хотя такая идея и несет известный смысл, поскольку деятельность познания непременно и представляет собой человеческую деятельность, но на самом деле она привязывает картину мира к некоему «мезоскопическому масштабу», что вряд ли следует понимать правомерным. Однако и такое как бы «не должным образом» мотивированное решение все же каким-то образом и позволяет обращение тогда уже источником и некоего положительного опыта в виде нечто «опыта поиска» подобного решения. А далее познание уже открывает для себя и возможность успеха в формулировке более существенных требований подобной «медианной линии» решений познания. Но и собственно «логика» такого развития и вынуждает познание к принятию тогда уже и обязательного требования «антипсихологизма конечного результата познания». Точно так же познание находит и возможность обращения к построению, скорее всего, все же «не более чем интуитивной» схемы задания «чистых линий» посредством фиксации и нечто «условий достаточности для редуцентного представительства». Принцип «редуцентного представительства» - это, положим, принцип физики в ее качестве «только физики» и ничего иного, это принцип пусть еще не становления направлений познания, но уже понимания критериев, быть может, и позволяющих выделение характерной реальности подобных направлений. Исходя из этого и ученому в занятии научной деятельностью, непременно замкнутой «границами» некоего направления познания равно же будет доступна и возможность поверки границ области своих научных интересов благодаря пусть и не строго оформленной возможности задания подобных критериев.

Кроме того, идея подобного усреднения каким-то образом предполагает обращение и идеей «формата представления» решения познания. Что тогда и находит выражение в требованиях, собственно и представляющих собой требования «порядка оформления» публикуемых материалов. То есть ученый, действуя согласно установкам того стандарта описания, к чему ему и предлагается адаптировать его научные выводы, и планирует ход исследования таким образом, чтобы он и предполагал выкладку в прокрустово ложе данного порядка. Отсюда и всякую программную структуру действующей практики научного поиска и следует понимать нормативно подчиненной нечто «стандарту построения» картины. Вытекающим отсюда определенным плюсам дано сосуществовать здесь и с теми неизбежными минусами, когда преобладающая часть предлагаемых наукой решений уже избегает углубления в проблематику логики и теоретической обоснованности предлагаемых идей.

Огл. «Обременение» науки спонтанностью потока новаций

Науке в ее современном состоянии все же не дано располагать аппаратом прогнозирования характеристик той сферы или области, что еще предполагают отождествление как «ожидающие познания». Отсюда всякий «свежий ветер» в познании странным образом и позволяет признание чистой эвристикой, хотя, быть может, такого решения и следовало ожидать, если бы тот же сугубо логический анализ и обеспечил возможность определения относительно того же «объема познанного» тогда и контура нечто ожидающего познания. Но науке на настоящий момент пока не дано оценить, что именно ожидает познания, и потому всякий новый опыт непременно и предполагает восприятие как наступающий «неожиданно». Хотя каким-то образом этот опыт все же и исходит из развития лабораторной техники, и, равным образом, из выделения в теоретической области ранее незнакомого познанию аппарата категорий.

Таким образом, наука даже постфактум, даже описательно не рассматривая собственные результаты в значении расширения существующей типологии, следующего со стороны определенных посылок самой подобной возможности, и квалифицирует свои новации лишь на положении «спонтанных». Если бы наука хотя бы как-то подумала о построении своего рода «графа новаций», где имеющиеся ветви и предполагали отождествление как способные к порождению новых «побегов», то здесь и собственно наработка опыта подобного описания и открывала бы перед ней возможность пусть и приблизительного, но все же некоего прогноза собственного развития.

Еще одной побочной проблемой собственно проблемы кажущейся «необузданности» потока новаций равно следует признать и несколько глупо сформулированную проблему «изменчивости человеческих представлений». Человеческие представления, какие бы они ни были, все же адресуются к некоему конечному объему факторов, что и представляются достаточными для построения определенной картины. То есть всякий построитель картины мира или некоторой части такой картины, прежде всего, и исходит из присущей ему осведомленности и своего рода понимания существенных факторов подобного синтеза. И тогда и как таковая способность познания к наращиванию корпуса подобных факторов и к совершенствованию неотъемлемой от подобного роста последующей типологической унификации содержания такого корпуса и следует признать нечто естественной посылкой для предпринимаемой им спекуляции. Именно в подобном отношении в части той же «наивной» установки алхимии и разделение на простое вещество и соединения и обратилось той революцией, что, с одной стороны, и дополнила корпус факторов, и, равным образом, породила и возможность его существенной компрессии. И здесь пока наука не овладеет и возможностями описания собственных результатов как ресурса определенного «множества» и характера его упорядочения как практики следования тем или иным «формулам», то она до этого и не оставит странной манеры любопытным образом непременно «психологического» описания собственной истории.

Во всяком случае, если судить онтологически, научные достижения явно «не спонтанны» как события выделения того скрытого или потенциального, доступ к чему тогда и открывает само совершенствование научного инструментария и в известном отношении «навыка» познания. Наука, как и многое другое, строит свое развитие непременно в формате «накопительной схемы», и подобный существенный момент определенно и следует принимать во внимание.

Огл. Две аксиологии - «укорененная» и «подвешенная»

Наука самим своим существованием и развитием равно задает и некую систему «ценностей познания», для которых, пожалуй, лишь в редких случаях ей собственно и дано понимать природу такой «установки». То есть, и свой ценностный мир наука склонна признавать допускающим обустройство лишь способом «проб и ошибок», отчего и не знающим синтеза какой-нибудь ценностной иерархии. Более того, наука также не знает и способа создания и нечто «биржи» когнитивных ценностей, где собственно достаточность некоей более значимой ценности и позволяла бы ее наделение тогда уже и функцией определения котировки неких «менее» значимых ценностей. Но все же в неких частных сферах науке дано знать не только наличие привычной для нее «подвешенной», но и форм каким-то образом все же укорененной иерархии когнитивных ценностей, что уже предопределяет необходимость в нашем рассмотрении теперь уже и проблемы действительности подобного рода схемы. В частности, та же современная физика уже предлагает такую любопытную ценностную схему, как приведение всех существующих физических форм и событий к порядкам фундаментальных физических взаимодействий, и нашей задачей и следует признать анализ в известном отношении «заявки», собственно и «подаваемой» подобным установочным положением.

Идея физики, согласно которой весь «физический мир» непременно и предполагает понимание в значении комбинации неких фундаментальных начал, непременно и определяет этот «физический» мир такого рода продуктом синтеза, где все существующее и предполагает образование непременно как сочетание пусть не нечто элементов однородного множества, но элементов ограниченного числа таких множеств. То есть, согласно подобному представлению, уже ни одному из вариантов подобного синтеза не дано будет знать и возможности задания для его реализации такого возможного условия, что уже исключает приведение к подобному комбинированию. Тогда, положим, уже проблематика той же биологии определенно и подлежит вынесению за пределы данной схемы, поскольку генетическое копирование и отличает пусть не собственно информационная, но, в любом случае, хотя бы параинформационная природа. Иными словами, те ситуации, где и следует предполагать действие той же «информационной инерции» уже определенно будут предполагать вынесение за рамки данной схемы. Возможно, что и собственно специфике физической реальности, быть может, характеру каких-нибудь квазистабильных состояний, наподобие неустойчивых химических соединений также не будет дано уложиться в подобное «прокрустово ложе», но не в этом суть. Дело в том, что наука, даже не вполне осознавая объем последствий, собственно и определяемых принятием некоего принципа, этим и определяет для себя некую ценностную установку, что, несмотря на неизбежные изъяны, и обращается для нее средством поддержания некоего состояния «когнитивной дисциплины». Тогда и всякому неверующему в абсолютный порядок синтеза систем из ограниченного числа «кирпичей» и дано будет в научном сообществе утверждаться уже в роли того «диссидента», что определенно не следует нормам «установленной морали». В подобном отношении, «устраняя диссидентство», аксиологическая установка и нацеливает познание на поиск решения лишь вполне определенным способом, что явно рационально в смысле состоятельности «логики способа», но вряд ли рационально тогда уже в смысле неизбежных же ограничений способа.

Но здесь если аксиологическая установка физического познания все же позволяет признание «не подвешенной» и адресованной характерным корням, то, положим, установка той же биологии уже явно не обнаруживает подобной специфики. Биология, определяя для себя фундаментальные принципы процессинга, уже не приводит их подобно физике к формам как бы «простой комбинации», что и следует понимать обстоятельствами или условиями синтеза собственно порядка подобного процессинга. Хотя такие формы непременно есть - это тот же принцип постепенности и накопительный механизм, что благодаря информационной инерции и создает реальность, наделенную спецификой структурного наследования. Равно и динамическая организация живых систем, уже восходящая к порядку циклического процессинга, также предполагает и отождествление в значении характерной реализации универсального принципа «циклического процесса». Но биология, в отличие от физики, исключает для себя возможности задания какой-либо установки уже в виде как бы «предбиологических» оснований для становления живого, одним только этим определяя собственный предмет как допускающий задание «из самоё себя», то есть - непременно придавая своим представлениям любым образом «подвешенный» характер характерной им аксиологической установки. Хотя в некотором отношении биология и приводит возможность жизни к возможности существования добиологической органики или направленного на поверхность экзопланеты потока лучевой энергии, но этого все же недостаточно для привязки ее аксиологии к действительно сколько-нибудь значимому объему начальных возможностей. Поэтому биологические представления фактически и развиваются исходя из внутренних данных, когда для физических представлений и те же математические закономерности уже предполагают обращение и неким важным источником развития именно в значении средства концептуализации форм комбинации.

Аксиологическую установку, сколько бы не понимать противоречивым ее значимость для познания, все же отличает и способность дисциплинировать познание, делая его строгим как своего рода «когнитивную религию», когда уже ни одно решение не имеет возможности выхода за установки некоторой догмы. Причем подобная догма не то, чтобы контрпродуктивна, но продуктивна в «определенном смысле», способствуя созданию пространства представлений, однородного в части следования наперед избранной установке. С одной стороны это полезно уже самой способностью достижения существенной унификации, и, с другой стороны, это все же препятствует и самоё осознанию «полноты реальности», где существенно понимать, сколько именно ресурсов возможности и необходимо для становления той или иной реальности. Но реальность такова, что познание все же делает выбор в пользу следования аксиологической установке, столь бы условный характер и не носил результат, собственно и предполагающий получение посредством определения подобного рода как бы «безусловного» ценностного выбора.

Огл. Междисциплинарные направления - образец «кухни» познания

Некоторый неизбежный анархизм познания так же неизбежно отражается и в появлении такого его «ожидаемого» результата, как становление специфической «кухни» - практики поиска и идущего следом употребления особого рода паллиативов собственно и порождающего самоё свободу подобного поиска. Здесь познание фактически вместо должного развития типологии и прибегает к построению некоего как бы «гибрида», где необходимость в выделении характерного типа и предполагает преодоление посредством своего рода «ассоциации с внешними типами». Познание здесь как бы видит перспективу удержания используемой им фундаментальной типологии от «расползания», на деле же явно устраняя всякую перспективу определения существенно лучшего варианта унификации на основании той же рационализации используемой систематики. При этом ему дано насладиться сиюминутным выигрышем в виде поддержания закрепленной на данный момент традиции познания, но определенно испытать горечь проигрыша теперь уже от утраты перспективы, собственно и следующей из оптимизации комплекса представлений познания.

При этом практика использования паллиативов и те фундаментальные начала, что иначе бы и обратили данную оптимизацию собственно источником нечто более совершенных «начал», равно склонна обращать теми же «подлежащими фиксации», что и достигается посредством их уподобления решениям познания, чье принятие и понимается ограниченным лишь рамками определенного направления познания. Точно так же подобная практика порождает и замещение таких фундаментальных форм тогда уже посредством образования синтетических конструкций, что и предполагают формирование «на стыке» направлений познания. То есть познание подобным образом и обращается к обустройству своего рода «кухни», где и вознаграждает себя возможностью приготовления «блюд» из различных ингредиентов вместо куда более адекватного выделения специфик, уже выходящих к возможности задания и более совершенных «чистых линий» типологической рубрикации. Например, и биология, и социология и чуть ли не физика каждая и позволяет себе задание ее собственного понятия конкурентности взамен задания какой-нибудь «агентской модели», от которой тогда и следует ожидать возможности куда более точного определения потенциала и перспектив собственно состояния преобладания.

Другими словами, природой подобной «кухни» познания и следует понимать фиксацию картины мира на уровне какой-либо феноменологической репрезентации, что и закрывает для ее любые возможности приведения к явно ожидаемой здесь перспективе абстрагирующего усреднения. И тогда вместо задания более чистой и «концентрической» но здесь же и явно абстрактной линии познание и прибегает к синтезу метафеноменов, что и позволяют восполнение неизбежно образующихся лакун.

Огл. Отторжение «когнитивного мусора»

Характерной особенностью периода недавней российской истории, под которым, можно надеяться, подведена черта, и следует признать специфическое явление «расцвета паранауки». В какой-то мере истоком подобного любопытного феномена и обратилась та же паранаучная специфика марксизма и выработанный им в известном отношении навык или привычка к восприятию наукообразно формулируемых утверждений или подобным же образом развиваемых рассуждений. Здесь уже собственно утрата подобного навыка фактически и губительна для паранауки одним лишь искоренением привычки к восприятию паранаучных формул и упрощенных связей; хотя общество в этом и опускается на «более примитивный» уровень, но равно же в известной степени и «укрепляет здоровье». Но если обществу дано избавление от паранауки лишь за счет изменений социального фона, то каким именно средствам и дано помочь в избавлении от паранауки тогда уже и непосредственно познанию?

Скорее всего, здесь и следует указать на свойство паранауки не достигать уровня соответствия важнейшим требованиям научной культуры. Как правило, все до одного решения паранауки в той или иной мере и обобщают собой еще и элемент чудесного, что не предполагает объяснения ни посредством той или иной спекулятивно состоятельной теории, ни подтверждения в стандартном эксперименте, допускающем постановку в любой отдельно взятой лаборатории. Скорее всего, подобного же рода специфику равно же обнаруживает и марксизм, странным образом провозглашающий идеи доминирования наименее разумной части общества. Таким образом, своего рода «натренированный» оператор познания уже вознаграждает себя способностью не подпадать под обаяние «чар паранауки» даже как бы и «на интуитивном уровне», собственно лишь стоит ему обнаружить признаки пренебрежения научной культурой. А далее практически лишь в части купирования социального влияния паранауки познание и прибегает к манипуляции посредством детальной верификации предлагаемых паранаукой идей, преследуя здесь не более чем цели убеждения широких слоев общества в их очевидной несостоятельности. Сама же собой паранаука неприемлема познанию уже как бы на уровне «культурной почвы» познания.

Но и внутри как такового познания также возможны явления, определенно и предполагающие признание не собственно паранаукой, но пусть не более чем «кандидатами» в те или иные формы научно недостаточных представлений. Но уже непосредственно в познании сама собой функция важнейшего средства защиты от когнитивного мусора и будет возложена на порядки «пунктуальности построения» теории и «чистоты постановки» эксперимента. Подобное значение данным средствам и дано обрести собственно потому, что в пределах строгого познания и сама собой возможность искажения его положений - это, равно, и возможность произвольной трактовки определенных фактов или вообще как таковая ошибка мышления. Характерный пример - предложенная Ньютоном концепция корпускулярной природы света; но здесь оправданием великого ученого и возможно признание отсутствия в его время должных приемов лабораторного исследования собственно явлений распространения света.

В целом если науку и отличает «пренебрежительное отношение» к паранауке, то для нее все же не характерен и своего рода «резкий протест» против определенных гипотетических допущений, что и обращается их признанием «только лишь» допущениями или теми не прошедшими проверку предположениями, что пока что позволяют признание как еще не подвергнутые апробации. А вслед за этим познание из отвергнутых им идей и обращается к комплектованию корпуса околонаучных иллюзий, что далее и предполагает использование в его роли нечто «негодных образцов» для подражания. Быть может, познание все же следует упрекнуть и в пренебрежении обязанностью поиска систематических выводов из возможности обобщения содержания подобной коллекции, но и всего лишь возможность хотя бы слабой типизации подобных псевдоидей - это уже достаточно действенное средство познания в его избавлении от «сорняков». Во всяком случае, как и в жизни, и познание не избегает необходимости и в содержании собственной «свалки».

Следующая глава: Закладка «зерна познания» в «социальную почву»

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru