Синтез теории познания
в границах ее «общего контура»

Шухов А.

Глава: Познание в его качестве особенной стихии

Содержание главы

Если само собой познание и позволит отождествление с мудрецом, кто составил собой адресат призыва «мудрец, познай самого себя», то его определенно ожидает признание и пренебрегающим этим добрым пожеланием. Познанию не только не характерно приведение себя к форме развития, некоторым образом следующей из нечто «теории познания», но равно ученым дано обнаружить и понимание, что если внекогнитивная реальность мира подлежит формализации в познании, то само познание на манер того самого скользкого мыла просто «сложно захватить» средствами такой формализации. Или - очевидность факта, что некое состоявшееся познание и допускает обобщение посредством воспроизводства картины его совершения или истории прогресса тогда и видится исключающим следствие, что подобному пониманию дано позволить признание и как-то достаточным для построения тех схем, на основании чего возможно совершение и следующего шага познания. Познание в подобной картине странным образом и обнаружит свойство «спонтанной» манеры становления, и, помимо того, и по большей части становления с «неожиданной» стороны, откуда и возможна мысль о как таковой невозможности каких-то идей адресованного ему упорядочения уже в значении характерного явления. Более того, ученых в правоте подобного понимания убеждает и история фиаско методологических концепций, весь негативизм, следующий за понятием «схоластика», когда собственно отказ от схоластических установок и обеспечил возможность последующего развития познания. Однако и прямым неприятием подобного представления тогда и возможно признание теперь и опыта нашего предшествующего анализа, когда предметом теории познания все же следует понимать не специфику отдельных решений, но само качество этих решений, адресованных к тем же функторам детализации, модели рефлексии, влиянию культурной инерции и само собой картине «готовой формы». То есть предпринятый нами анализ пусть не абсолютно, но в некоем приближении или «тяготении» тогда и следует определять как адресованный идее нечто синтеза картины решения познания непременно на уровне «предметно независимой и универсальной» схемы, когда решение познания и позволяет представление в свете существования исходных представлений и, равно, обретаемого результата. Иными словами, в нашей схеме мы и стремимся отойти от ориентации на некое вполне определенное наполнение вывода познания, и предпринимая здесь попытку предметно независимой формализации как такового события обретения нового знания, способствовавших ему условий и заданного вне рамок любой адресной типологии предмета «качества результата». Конечно, в определенном отношении такая установка и позволит признание как нечто окончательно «не достижимая» цель, отдаляемая и условием, что, в отличие просто от предметного наполнения, в любом представлении познания неустранимы предметные составляющие логики и математики, но такая задача все же позволяет признание предполагающей и практически достаточное решение.

Но это наше рассуждение в большей мере все же адресовано присущему нам «видению перспективы», когда, в таком случае, что же дано обнаружить теперь и реальной картине продвижения познания? Спецификой характерного нашему времени порядка продвижения познания и возможно признание формы нечто непременно спонтанного, или, точнее, того «полуспонтанного» процесса, где практика, частная любознательность или некие социальные влияния или возможности и обращаются основными импульсами прогресса познания. На подобную основу тогда и возможно наложение того же фактора «научной культуры» в ее значении ткани, что и обнаруживает способность вживления различных, но далеко и не всякого импланта; кроме того, неким «демиургом» в подобной области возможно признание и «стандарта представления» решений познания. Например, таким действующим стандартом тогда и возможно признание принципа, что решению познания определенно следует предполагать хотя бы в некоторой, а лучше - и в существенной степени математическую форму выражения. Собственно склонность к подобной практике тогда и позволяет обращение своего рода «перегибом» в развитии познания, когда в последние годы существования CCCP странным образом некие неоправданные надежды и адресовались использованию «экономико-математических методов», быть может, призванных заместить куда более действенные для экономического поля приемы изощренного маркетинга. Не только такой специфический опыт, но и ряд других свидетельств положения дел в познании, быть может, странное пренебрежение логикой со стороны физики или незнание биологией слова «постепенный» и позволяет понимание познания как пребывающего в том особом состоянии, что, собственно, и позволяет констатацию факта непременно «стихийного» порядка продвижения или совершения познания. Предмет подобного рода условия «стихийности» в его значении игры доминант, ценностей и фокусных позиций тогда и позволит обращение в предмет нашего последующего анализа.

Огл. Консенсусное комбинирование картины мира

Наше обращение к анализу такого предмета как, по существу, особенная формация «картина мира», собственно и образующая собой характерно «солидарную» позицию познания, тогда и следует открыть принятием некоего необходимого допущения. Условность «картины мира» тогда и позволит признание не просто как бы «мозаикой» или «лоскутным покрывалом», но и такого рода системой пересечений и наложений, где как таковой констатации действительности нечто «узла» или «стыка» и дано будет следовать со стороны далеко не единственного направления познания. То есть построение картины мира и позволит признание такого рода процессом развития представлений, где одно направление познания так или иначе, но позволит себе вторжение в сферу ведения и другого направления и соизмерит привычную для него меру с некоей мерой, налагаемой и внешним направлением. Здесь явно правомерно представление примера, хотя и указывающего на положение лишь внутри корпуса физического знания, но затрагивающего и различные ответвления этой науки, а именно, объединения различных излучений в общую модель «частотная шкала». В точности тот же смысл дано обнаружить и замещению в химии традиционного масс-граммометрического теперь инструментарием и спектрального анализа. Равно, в конце концов, и исследуемые методами биологии ферменты уже позволят отождествление и как нечто характерно «химические» катализаторы, где собственно источником каталитического действия и дано послужить собственно способности этих веществ к ослаблению межмолекулярных связей. Хотя здесь в подавляющей части случаев и имеет место развитие в одном направлении - фактически экспансия физики в предмет любого изначально казавшимся «внешним» для нее направления познания, но и предметное начало таких предметов, как оказалось, непременно и строящихся согласно «законов физики» все же дано определять не физике.

И здесь же и «мера проникновения» логических, математических, и, быть может, даже онтологических начал будут подлежать определению не самими образующими подобные начала отраслями познания, но тогда и способностью направлений-реципиентов к подготовке препарата для приложения к нему подобных методов исследования. Мир в этом отношении и ожидает обращение «счетным» не по причине принципиальной природы счетного, но именно в силу готовности направлений познания к предложению добротных препаратных форм для наложения на них неких счетных или функциональных зависимостей. Или - картине мира на некоей стадии развития и дано обратиться еще и картиной «многозвенной цепи поставок», когда направления познания, принадлежащие «логическому сектору» предлагают к поставке созданные ими формализмы, а навстречу направления познания предметного сектора образуют и «потребляющий» такой продукт тот же «допускающий измерение» препарат. И эти же направления предметного сектора равно не забывают и о поставках «средств и препаратов» тогда уже друг для друга. Более того, как и в реальной коммерции подобных «контрагентов» будут связывать и условные «договорные отношения» - логический сектор может и не обнаружить у себя продукта, нужного предметному сектору, а этому последнему уже не дано исключать и неприятия того упорядочения, что на скорую руку мог бы предложить логический сектор. То есть существом нечто «общей» или обобщенной картины мира и следует видеть комплекс конвенций между сферами познания на предмет обмена создаваемыми продуктами, где в подобный обмен вовлечено практически каждое направление, и физика и математика в построении определений следуют грамматике, из этических соображений выстраивая суждения в расчете на «среднего ученика». Линию подобных примеров дано продолжить и практике создания химией веществ «с заданными физическими свойствами» или напоминанию о восходящей к правовым принципам практике определения научного приоритета. Саму же картину мира в ее реальной реализации и следует видеть картиной как бы «пересеченной местности», где возвышенностям в виде более значимых достижений познания уже дано соседствовать со «складками местности» в виде непременных лакун и даже местами «непроходимых участков» в виде неясных познанию предметов.

При этом картина мира, собственно и представляющая собой продукт всех какие только возможны направлений познания и обнаружит специфику различной или «дифференциальной» репрезентации, где исторически первичная феноменологическая репрезентация комбинируется с редукционистской и даже чисто номиналистической. Причем некоторые решения познания не утратят специфики и метафорической репрезентации, присущей даже не таким традиционно больше интуитивным дисциплинам, как филология, все же как-то способной знать и формальные «фабулу и сюжет», но и той же физике с ее «законами Ньютона» или математике с персонифицированными названиями формул и теорем. Картина мира, если и оценивать ее с точки зрения характера репрезентации, и обращается сочетанием инженерных решений с их «эпюрами» и, здесь же, как можно судить, описания биологических видов скорее привязанного к массивам визуально различимых признаков. Так в каких-то ее фрагментах картине мира явно дано обнаружить и большую приверженность показу специфики собственно механизма или даже «логики», а не реальности тех же визуальных форм, а в ряде иных фрагментов - ее источником уже в большей мере дано послужить и специфическим «брутальным» методам представления иллюстраций.

Но в подобной связи не избежать указания и на то общее начало условного «консенсуса», где одним, предлагаемым одним направлением познания формам и схемам не следует демонстрировать и резкого контраста с формами, предлагаемыми другим направлением познания, что и предопределит такой эффект, как общая приверженность познания единообразию формата оценки. То есть, несмотря на различия, все направления познания все же предпочитают практиковать задание своим квалификациям и вполне определенного формата как бы «с оглядкой» друг на друга, и хотя здесь и происходит выделение направлений, условно «лидеров» научной достаточности, но иногда возможно и событие влияния «слабой» отрасли познания на «сильную». Пусть процесс заимствования научной культуры и следует понимать наделенным своими особенностями и различным образом интенсивным и мощным, но познание все же обнаружит и тенденцию к избежанию резких контрастов при возможности сопоставления формата и характера решений, предлагаемых различными направлениями познания. Тем не менее, подобную совместимость все же следует признать далекой от идеальной, и одно направление познания уже будет отличать один порядок образования понятий и категорий, когда другому уже больше дано сохранять и «верность традиции», чем позволять себе заимствование общепризнанных принципов и установок. Иными словами, культурная нивелировка картины мира хотя и будет иметь место, но не избежит и эффекта некоей инертности направлений познания в заимствовании норм и установок подобного рода условно «универсальной» методологии. А далее на такое сугубо когнитивное неусреднение картины мира, где в методологическом смысле одним решениям и дано далеко опережать другие, будет иметь место и наложение культурного и форматного неусреднения, даже - невзирая на то, что познанию все же дано «побаиваться» и наступления ситуации резкого контраста. Более того, в каком-то смысле культурно своеобразным направлениям познания будет адресовано и как бы «прощение маргинальности», когда предлагаемые ими решения и позволят восприятие как не исключающие и известного «чудачества». Но все это будет возможно лишь «до какой-то» степени, откуда и переход некоей границы будет означать «нарушение консенсуса». Следовательно, и собственно консенсус различных направлений познания в смысле построения общей картины мира все же следует понимать «рыхлым» консенсусом, но, при этом каким никаким, но все же консенсусом.

Огл. «Роль ученого» или познание в камуфляже социальной атрибутики

Если бросить взгляд на историческое прошлое, то различные исторические периоды отличало и различное представление о фигуре ученого. Одно время этот имидж предполагал закрепление за очевидным гуманитарием и логиком, в другую эпоху - за непременным экспериментатором и естествоиспытателем, в последующий период - скорее за виртуозом математического анализа, чем за реальным лабораторным практиком. Еще и средневековый Китай отличало понимание ученого как пунктуального регистратора социальных явлений, когда завершение правления определенной династии или просто императора уже предполагало составление по архивам и тех же пунктуально выверенных хроник. Но и условной «натурой» для написания портрета ученого следует видеть не только фактор его области деятельности или специфику проявляемого им интереса, но существенные фрагменты такого «портрета» дано образовать и тем же составляющим социальной функции науки. Когда-то «наука» все же больше служила воспроизводству в широком понимании функтора культурной установки, когда позже по существу не утрачивая такого предназначения, уже в большей мере исполняла функцию удовлетворения важных потребностей практики в части предложения практически значимых решений. А далее, когда и само собой расширение практики обнаружило потребность в большем объеме решений, и функция предложения решений больше перешла к научно-практическим направлениям познания, таким, как инженерное дело или медицина, а наука обратилась к поиску тогда и нечто концептуально существенных решений. Но и здесь наука все же не простилась со спецификой как бы «инженерии» в той части, что во всякой новой области практики она одновременно брала на себя и функцию предложения концептов, и функцию поиска практических решений. Современный период развития науки - это время своего рода «рынка науки», когда причину развития науки непременно дано составить не нечто психологическим мотивам или научной любознательности, а равно и исследованию в значении средства сопровождения педагогической практики, но теперь уже положение подобной причины окончательно дано занять и нечто «конъюнктуре» рынка решений. Как и на любом ином рынке, здесь равно возможны и ситуации преобладания факторов спроса, и факторов предложения, откуда и роли ученого дано обратиться тогда и ролью источника предложения коммерчески востребованного продукта в области инноваций. При этом и все прочее познание за рамками подобного рынка вынуждено влачить жалкое существование в правах как бы существенно «слаборазвитого» паллиатива. Но следует обратить внимание, что предметом нашего рассмотрения пока что в большей мере служила нечто статусная атрибутика науки в ее значении формы социальной деятельности, но, в таком случае, какая же иная социальная и аналогичная ей атрибутика науки и позволит установление посредством анализа науки как формы социальной деятельности?

В таком случае, ученых и следует характеризовать или как условно «бизнесменов» или - деятелей в сфере «бизнеса на непознанном». Или - если обычная экономическая деятельность и образует собой все же деятельность исполнения неким образом «стандартизированных» процедур изготовления продукта или оказания услуги, то, напротив, науку следует определять в значении и такого рода деятельности «добывания», что и предполагает возможность дополнения корпуса опыта представлением о нечто «ранее неизвестном». Хотя одновременно науке также дано сохранить за собой и качество деятельности классификационной нормализации известного в целях облегчения навигации по этому пространству представлений, а также и деятельности по передачи знаний от поколения к поколению. Но что же тогда такое деятельность «добывания неизвестного» в какой-то мере сходная и с известной теперь практикой «майнинга криптовалюты»? Здесь и правомерно то допущение, что научную деятельность и следует определять еще и как деятельность диверсификации базы источников познания, то есть, положим, как деятельность по разделению «принципиальных» и «технических» особенностей. Равным же образом научная деятельность - это и деятельность по заданию квалификации посредством различных методов, положим, реагентного и спектрального анализа, или - деятельность задания квалификации как производной теоретического предположения и эмпирического выделения. И одновременно подобного рода характеристикам современной науки следует охватывать и аспект тогда и перспективы продолжения познания, то есть определения в них и еще как бы не нашедших теоретического осмысления полей эмпирического поиска и проблематики тех почти достаточных теоретических предсказаний, что разве что ожидают «элементарного» эмпирического подтверждения. И если в прошлом ученый все же главным образом был занят деятельностью по обретению знания посредством поиска в «эмпирическом секторе» новых еще не пройденных познанием участков, то в современных условиях он куда более сосредоточен на извлечении знания посредством теоретического предсказания и его последующей верификации. Иными словами, научное познание может отличать уклон в сторону того или иного «типического метода» добычи нового знания, но в социальном смысле в значении социально значимого основной мерой его оценки все равно следует определять способность извлечения ранее недоступного знания.

Еще одной характерной функцией и науки в целом и отдельных ученых возможно признание и присущей им характерной роли нечто «знаменосцев» познания, то есть авторов решений, каким-то образом влияющих не только на развитие познания, но и на развитие культуры в целом. В данном случае уже нечто «форма усвоения» решения познания, что, в дополнение, будет предполагать обращение и шагом вперед собственно «культуры познания» и обнаружит способность влияния не только на порядки внутри познания, но и на развитие культуры. Причем нередко подобному влиянию дано обращаться и порождением неких неоправданных ожиданий или, напротив, тем же «аргументом в устах обскурантизма», но важно и то, что ученым будет отождествлена и социальная роль «возмутителей спокойствия» и построителей новых горизонтов в понимании мира. В подобном отношении не только отдельные находимые познанием явления позволят обращение своего рода мерой или эталоном порядка вещей, но и само собой понимание опыта будет исходить из идеи своего рода «баланса» собственных проб и ошибок и теперь уже «обязательного порядка» заимствования капитала опыта в культуре. И именно здесь науке и дано отважиться на принятие на себя роли «арбитра», что не только непосредственно для занятия наукой, но и для всей человеческой практики будет определять основные требования усвоения культурного капитала, задаваемые как системе отношений повседневности, так и деятельности во множестве направлений практики. То есть именно здесь наука и примет на себя обязанность «проектанта» той формы организации, что и предполагает отождествление как в широком смысле «культурная парадигма» практики, а практика не позволит себе и слишком уж вольной произвольности, но организует себя согласно порядку, собственно и предлагаемому наукой. Иными словами, наука и обнаружит здесь еще и функционал того источника нормативности, что и предлагает всякого рода функциональные и организационные нормы для широкой области ведения практической деятельности.

Огл. Познание в его общекультурной функции «сеятеля абстракций»

Положим, занятию коммерцией во все исторические эпохи дано было сохранять за собой и его основной смысл деятельности по «извлечению прибыли», но лишь позже сознание рядового коммерсанта и обогатило формальное понятие «прибавленная стоимость», чему и довелось возникнуть лишь в силу прогресса теории. Равным же образом сознание если не целиком общества, то хотя бы «широких слоев» и обогатили понятия, подобные инфекции, мощности или электрическому напряжению, выражающие сущности, важные для реализации неких форм деятельности, но фактически не знающие феноменальной репрезентации. И если во времена раннего человечества специфика абстракций и выделяла идеи тех же счастья, несчастья или даже души, то теперь и сама собой практика невозможна без осознания существа поистине «моря» абстракций, значимых для реализации разнообразных актов в области сугубо «рядовой» практики. Отсюда же и собственно науке дано предполагать отождествление еще и как источнику и началу такого когнитивного «обихода», что составляет собой и основание синтеза функционально значимых абстракций и собственно «культуры осознания» подобных абстракций. Или - существенной спецификой науки тогда и возможно признание ее способности создания, конечно, в первую очередь, в расчете на свои же потребности аппарата абстракций, что далее, в случае выхода данных схем в область прямой практики и обретает специфику существенных квалификаций неких предметных форм или адресатов практической деятельности. И здесь науке и дано обнаружить ту характерную «автономию», что все прочие пользователи таких абстракций, и культура, и практика, уже не обнаружат никакой возможности обращения хоть сколько-нибудь значимыми оппонентами науки - она определенно и принимает роль «верховного арбитра», кому и дано решать, какие абстракции подлежат усвоению и культурой, и практикой. Показательное значение здесь и обнаружит случай сильного социального сопротивления интродукции той же эволюционной модели становления жизни - сколько не усердствуй это сопротивление, но оно бессильно сколько-нибудь существенно подорвать систематический и спекулятивный смысл такой единственно правильной схемы становления жизни. Пусть для некоторой субкультуры данная схема и позволяет признание неприемлемой, но подобное неприятие уже явно лишено возможности распространения вне узких пределов такой субкультуры. Или - только науке и ничему иному и предоставлена возможность помещения «на весы познания» того аппарата схематизации, что и служит определению тех же возможностей категорификации при рассмотрении множества различных предметов широкой практики. И хотя конкуренцию науке на поле такой категорификации, в частности, в духовной сфере, и дано составить религии с ее понятиями «праведности» или «греха», но собственно для развития познания эти понятия не порождают таких существенных последствий, как любое понятие нового этапа развития познания, непременно привносимое туда как строго согласованный комплекс. В таком случае, какие же частные особенности и позволят признание специфичными для науки в ее столь важной функции «сеятеля» абстракций?

Во-первых, научные абстракции, невзирая на фактическое непонимание или недопонимание в широкой культуре, и следует определять как проникающие во все возможные области приложения и фактически в их специфической оптимальности и позволяющие обращение нечто «абсолютными» квалификациями. А далее такая тенденция подлежит рассмотрению как определяющая и ряд частных особенностей, присущих неким специфическим областям.

В одной из таких областей науке и дано обнаружить склонность к навязыванию той же идеи «идеального процесса», где причинам, порядкам преобразования и результирующим состояниям процесса уже непременно дано предполагать лишь линейную, но не концентрическую организацию. Собственно «предметную специфику» реальности, как склонна определять наука, всенепременно и следует понимать той спецификой «линейной» организации, где причины, преобразования и их результаты непременно и предполагают отождествление как замкнутые пределами некоей системы. То есть широкая культура именно под влиянием науки и воспринимает такую схему, чем и обращается представление о нечто «спектре» различных направлений условно предметно «замкнутых» областей или форм действительности. Далее науке дано организовать еще и «экспорт» в широкую культуру той существенной установки, чем дано обратиться тогда и принципу приоритета логического метода как определяемого в значении «наиболее эффективного» метода синтеза интерпретации, в частности, в силу очевидной комплементарности функционалу измерения и расчета. Иными словами широкая культура именно от науки и даже и задолго до зарождения той же квантовой механики и воспринимает представление, что наиболее рациональным порядком описания действительности и возможно признание той же дискретизации и с ней же ее производных расчета и измерения. Практики «дискретных кванторов», хотя исторически они и позволят признание как связанные еще и донаучными корнями, в их реальной данности непременно и следует признать одним из наиболее значимых «подарков» или установок систематического познания. Тем более что теперь и само совершенствование подобных концептов дискретизации уже никак невозможно в отрыве от развития науки и научной методологии, как впитывающего в себя и некие ненаучные влияния. Внутри же собственно науки подобного рода «пристрастие» к использованию дискретных кванторов фактически и обращается состоянием характерной гипертрофии, чему, увы, тогда и дано найти выражение и в том же отрицании собственно предметной природы реальности. Другое дело, что наука фактически невозможна без опоры на математическую культуру, а если ее развитие в рамках тех или иных направлений и не прибегает к определению или заданию подобного начала, то оно в какой-то мере продолжает сохранять характер лишь описательного и эмпирически ориентированного, а потому и отчасти иррационального. Равно же науке дано обратиться еще и нечто «источником экспорта» в широкую культуру присущего ей понимания и такой специфики, как представления о нечто «нормативной плоскости». В смысле возможных здесь ходовых примеров - это то же различие между «классической» и релятивистской механикой или между эволюционной схемой живой природы и концепцией генетики. В какой-то мере формат «нормативной плоскости» явно полезен, но, конечно, в определенном отношении он же и отчасти деструктивен. Так, сколько бы не преуспевала релятивистская физика в развитии ее теории, ей все же не дано до конца заменить принципы классической механики, где она лишь вносит коррективы в отдельные позиции классических положений. Но наука, и сама странным образом следуя подобной «вере», заражает и широкую культуру представлением о специфике кризисного или «коллапсного» характера перехода от одной нормативной плоскости к другой. Тогда по отношению подобного предмета экспорта представлений науки в широкую культуру польза и вред данной модели и позволят представление как следующие «нога в ногу».

Кроме того, науке равно дано не только формировать некий характерный корпус представлений, но определять для широкой культуры и своего рода формы параллелизма или партнерства «направление или форма познания - специфика правил верификации». Реально различие в правилах верификации это все же больше различие в уровне развития познания, когда более продвинутым направлениям познания уже непременно дано обнаружить приверженность теоретической модели верификации, а менее развитым - все еще проявлять приверженность и эмпирическому способу верификации. И хотя в функциональном смысле наделение направления познания еще и спецификой характерной практики верификации и следует признавать полезным, но уже с перспективной точки зрения его все же дано отличать и отчасти деструктивному характеру. Но и широкой культуре здесь уже не дано что-либо противопоставить науке - какое решение дано предложить науке, то и определит для культуры условие уместности той или иной схемы верификации для тех или иных направлений познания или как таковых сфер синтеза интерпретации. Другое дело, что следует понимать, что некие направления познания в большей мере все же следует понимать «продуктами культуры», чем собственно результатами развития систематической спекуляции и обдуманной эмпирической селекции; некоторые отрасли филологии и даже юриспруденция - на сегодняшний день это в значительной мере все же разделы культуры, нежели направления систематического знания. При этом важным моментом в части практик верификации следует понимать и то обстоятельство, что науке пока еще не дано обретение четкого осознания, за что именно ей следует благодарить математический аппарат, а за что - и само собой предметное представление.

Развитию науки равно дано обратиться и таким результатом, как понимание познания уже как нечто «результат мышления», хотя в адрес науки не исключено и то критическое замечание, что само понимание некоей психической активности «мышлением» так для науки и не выходит за границы не более чем метафоры. Но внутри себя наука все же больше склонна исходить из систематической меры, и если и не понимать данную абстрактную категорию достаточно выверенной, то все же пытаться следовать неким условно «четким» ориентирам. Тем не менее, с подсказки науки тогда уже широкой культуре и дано усвоить привычку как бы «седлания» имени «мышление» как очевидной метафоры. Здесь наука фактически и выступает своего рода «провокатором» пока явно «недостаточно фундированного» систематического поиска, чьим мотивом и следует понимать «чистое подражание» столь привлекательному качеству спекулятивной успешности науки. Хотя сама наука, как можно видеть, все же соблюдает должную осторожность, но это не мешает ее эпигонам из широкой культуры решаться и на попытки того же переноса научной методологии и на наивное, мифологическое и даже художественное мышление. И именно в подобном ключе и следует понимать такие попытки, как осознание тех же категорий «сознания» и «мышления» уже непременно в свете установок научной методологии. И хотя подобные попытки как-то и подчеркивают значимость научной методологии, но они же и обесценивают подобную практику и самим собой не надлежащим употреблением.

Огл. Внутренняя установка «признака действительности познания»

Познание равно несостоятельно и вне поддержки его становления и со стороны условно «мировоззренческого» начала, собственно и реализуемого посредством нечто идеи признака «действительности» познания, причем данный признак определенно предполагает задание никоим образом не в виде узкого и частного, но непременно нечто «широкого» признака. Здесь собственно носителям познания и дано обнаружить качество, неважно, что раннего, что позднего утверждения в мировоззрении, собственно и представляющем собой понимание познания формой интеллектуальной деятельности, достаточной лишь при условии воспроизводства в ней и специфики прогностической или типосинтезирующей состоятельности. Если же за познанием не следует шлейф таких последствий, как безошибочный прогноз или построение функционально достаточной типологии, то и подобный «кандидат в познание» уже подлежит исключению собственно в силу признания «неподобающим» претендентом на статус состоятельного тогда и «в значении» познания. То есть познание и следует признать позволяющим опознание нисколько не в момент инициации акта познания, но заявляющим действительность лишь на момент завершения и предъявления должным образом состоятельного результата. Познанию и дано обнаруживать действительность «как познания» лишь непременно апостериори и никаким иным образом. Но, в конце концов, какие свои особенности и собственно познанию дано определять и собственно как свидетельства той же «действительности познания»?

Собственно здесь и возможно предположение, что, вполне вероятно, в первую очередь познание и признает необходимым определиться в понимании таких не окончательных, но скорее промежуточных свидетельств его действительности, как реальность пространств натурного эксперимента, конверсионных сред спекуляции и корпусных коллекций означающего инструментария. Или - для познания и само его совершение уже будет предполагать определение как невозможное и вне определения «контуров» пространства эксперимента, выделения сред спекуляции и хотя бы лишь инициации процесса сбора коллекций означающего инструментария. Познание тогда и осознает себя «познанием», когда его представления и дополняет осознание, какие результаты следует ожидать от проведения эксперимента (естественно, включая и «отрицательный результат»), какие виды и варианты структур ему дано реализовать посредством спекулятивных манипуляций, и что именно следует рассматривать тогда и как специфику должного качества средств означения. Познание лишь тогда и признаёт себя состоятельным, когда и определяет себя как планирующее «стратегическую» перспективу, когда ему дано понять самоё себя еще и обладателем нечто «собственных» ожиданий и когда ему дано обнаружить еще и способность различения, в чем именно и проявляется различие между рациональным поиском и просто добросовестной любознательностью.

А далее познанию определенно дано укрепиться и в собственной состоятельности, когда оно определенно овладевает осознанием и «уровня качества» предлагаемых решений. И одновременно наиболее существенным признаком как такового «качества» предлагаемого решения познание и склонно определять его открытость для представления посредством нечто топологически «распространенной» формы. Иными словами, познание своему же решению и адресует такие ожидания, как в известном отношении серийность или предсерийность, когда всякое отдельное решение это не только задание определенной проблематике ее квалификации как нечто «фокусировки» интереса, но и каким-то образом задание и того же прояснения вполне вероятного здесь и комплекса «смежной» проблематики. Равным же образом познание склонно ожидать от предлагаемого решения и возможности позиционирования «в глубину», когда из собственно разрешения проблемы и дано следовать тогда и перспективе разрешения проблем, уже признаваемых принадлежащими той же «типологической линейке». В конце концов, именно отсюда и выходит, что «практическую ценность науки и следует понимать производной ее теоретической ценности».

В продолжение такого тренда тогда и собственно погружение познания в проблематику своей состоятельности и вознаграждает его обретением такого представления, как представление о «полноте» решения. Подобному представлению в существенной степени и дано быть связанным с идеей должным образом «всестороннего» представления подлежащего познанию объекта. В таком случае нечто познаваемый объект и ожидает отождествление как нечто уже как бы «изолированной» формации, непременно и помещаемой в равно же «кокон» присущих ей характерных ролей. И собственно возможность задания подобной изоляции при одновременной консолидации содержания, собственно и подлежащего помещению в подобную «капсулу» тогда и обеспечит возможность теперь и выхода к построению схем, так или иначе, но раскрывающих специфику нечто «целостной достаточности» предметной организации. То есть для содержания, выделяемого в качестве «объекта» собственно и отличающая его и исходящая из условия его консолидации «мобильность» как объекта и будет предполагать достижение лишь непременно посредством интеграции его наполнения не просто в значении «вообще» наполнения, но здесь же и наполнения, означающего и нечто «характер интеграции» в подобный комплекс. Все это и позволит познанию теперь и осознание объекта как нечто характерного единства, когда объем приданных ему возможностей и дано дополнить теперь и квалификации, что прямо представит всякую часть или элемент подобного единства тогда и формирующими такой комплекс лишь из условий известного равноправия или же гармонии способностей. Таким образом, и сама собой сборка объекта «в объект» и примет вид построения в любом случае комплементарного, равновесного и в сильной степени «не контрастного» множества. Познание здесь и вознаградит себя возможностью осознания себя как собственно познания, когда нечто, что для познания и позволит признание достаточным для заявления в значении «объекта» и обнаружит относительно образующего его содержания тогда и не только нечто тягу к «сплочению», но еще и способность проявления «консолидированных реакций». Собственно посредством подобного представления познание и обеспечит себе возможность тогда уже осознания самоё себя как непременно прогрессирующего в направлении поиска тех же «оснований объектуализации», когда всякую попытку априорного задания объектной квалификации и будет ожидать отождествление как в любом отношении «подозрительной» в части той же вероятной профанации.

Тогда в силу принятия подобных установок познание по условиям его стремления к точности и отдалит от себя сферу широкой культуры, что в ответ и заподозрит познание в построении в самом же себе и нечто «башни из слоновой кости». Тем не менее, само собой познание, так прямо и пренебрегая подобными подозрениями, и склонно будет признавать себя собственно познанием, когда его общение со сферой широкой практики и будет ожидать реализация лишь исключительно «с помощью переводчика». Таким образом, для познания и как таковое сознание собственной состоятельности равным же образом примет форму и прямого ухода от любой бессистемности, для чего и сам собой «анархизм» свободной практики тогда и обратится не более чем нечто «контрастным фоном», что и высветит само познание уже как совершенно иную форму. То есть для познания помимо той же «системности схематизации» существенное значение будет принадлежать и системности специфической семантики, что, так или иначе, но непременно репрессирует и любое проявление анархизма категоризации. Придерживаясь подобного рода посылок, познание и преуспеет в закрытии для себя и всякого рода возможности того ошибочного отождествления как «познания» той практики, что явно предполагает примирение - что со всяческой профанацией, что - с когнитивным анархизмом, что и вообще с вульгарностью.

Но, как ни странно, познанию дано обнаружить и известную чрезмерность в его увлечении установками такой «особости», отчего ему не избежать и участи теперь и жертвы такого очевидного «промаха», как своего рода далеко не позитивное влечение к сверхнормативности. Достаточной иллюстрацией подобного явления и следует понимать категорию «научного закона», что на деле означает не более чем констатацию регулярного порядка выпадения неких последствий отождествляемых некоей же группе дейксических пространств. Здесь важно понимать, что в общем случае подобные дейксические пространства не позволяют определения как исчерпанные, и в случае их дополнения и нечто «нетипичной» ситуацией и тот же ранее «общий» закон не избегает и участи тогда и обращения в «частное правило». Однако и неким «проблеском надежды» здесь и возможно признание того же современного положения, когда познанию стало доступно признание и тех же научных норм тогда уже как регулярных лишь по отношению некоей «области схождения» натурного эксперимента. Но тогда уже в обобщенном смысле познание и позволит истолкование как все же отчасти существенно отчужденное от критической самооценки, хотя если исходить из обобщения представлений отдельных «функционеров» познания, то не следует забывать и об отсутствии среди них полного единообразия мнений.

Но и помимо всего прочего познанию также дано сознавать себя «познанием» еще и в условиях обнаружения в самом себе и состояния готовности к избирательной реакции на те или иные специфические формы критики. Так познание уже обнаружит склонность понимать себя «познанием» в случае готовности к пренебрежению профанирующей критикой, и равно непременно признает себя «познанием» и в случае обретения открытости для конструктивной критики. То есть познание и квалифицирует себя «познанием» лишь в случае, когда только его понимание смысла возможной критики и будет предполагать обращение и пониманием нечто «уровня» критики. Для познания само его представление о собственной достаточности - это представление о характерном иммунитете к возможным с позиций познания далеко «не выверенным» истолкованиям. Или, если исходить из предложенных посылок, то познание лишь тогда и позволит его признание «познанием», когда оно же будет предполагать и такое начало, как «иммунитет» от возможного абсурда.

Огл. Познание как специфическое «усреднение задачи» познания

Познание не просто есть нечто деятельность, позволяющая «решение задач», но также оно есть и специфическая практика «усреднения деятельностных программ» как приводимых в соответствие условию «достаточности и полезности» познания. То есть познание фактически устраняет для себя и всякую возможность формирования нечто «стандартизированного» базиса спекулятивных построений, если для некоего комплекса представлений невозможно определение еще и перспективы возведения к такому началу спекуляции, чем правомерно признание и нечто возможности «усреднения» деятельностных программ. Или если задача познания формально не исключает возможности постановки тогда и как «неоправданно широкой» или чрезмерно узкой, или каким-то образом разбросанной, уходящей от решения вспомогательной задачи отбора факторов, то с целью избежания таких «неприятностей» познание и предупреждает нежелательные последствия посредством перехода к практике «усреднения» деятельностных программ. В силу этого поступок познания и будет означать его совершение как «поступка» лишь при обнаружении в его характере еще и соответствия условной норме «среднего размера» акта познания. Другими словами, задача познания тогда и не позволит определения задачей познания «вообще», но - потребует признания и такого рода актом, что не предполагает выполнения и вне задания тогда и нечто «оптимального масштаба» акта.

Но одновременно важно и то, что те же пути познания к определению условий и характера подобного усреднения не следует понимать слишком уж «прямыми». К примеру, в своих попытках достижения подобного усреднения деятели познания нередко прибегают к синтезу неких субъективированных конструкций интерпретации, в частности, определяя «время формой социального согласования опыта различных людей, чья объективность соответствует общезначимости». Хотя такая идея и не лишена известного смысла, поскольку деятельность познания непременно и есть нечто человеческая деятельность, но по существу такой идее и дано означать прямое ограничение всякого построения картины мира заданием для нее лишь нечто «мезоскопического масштаба». Однако и подобного рода далеко «не должным образом» мотивированное решение все же каким-то образом позволяет обращение и тем же источником нечто положительного опыта теперь уже как собственно «опыта поиска» такого решения. Как таковому подобному пути тогда и дано обещать познанию еще и такой успех, как теперь уже определение и наиболее значимой специфики подобного рода «медианной линии» решений познания. Другое дело, что здесь и собственно логика подобного развития прямо будет вынуждать познание к принятию тогда и нечто обязательного требования «антипсихологизма конечного результата познания». Подобным же образом познанию дано преуспеть и в построении, скорее всего, все же «не более чем интуитивной» схемы задания «чистых линий» посредством фиксации и нечто «условий достаточности для редуцентного представительства». Принцип «редуцентного представительства» - это, положим, принцип физики в ее качестве «только физики» и ничего иного, это принцип пусть и не становления направлений познания, но - понимания критериев, быть может, и позволяющих выделение характерной реальности подобных направлений. Исходя из этого и ученому в занятии научной деятельностью, непременно замкнутой «границами» некоего направления познания равно же откроется доступ и к той же возможности контроля пределов области научных интересов благодаря пусть и не строго оформленному порядку задания такого рода критериев.

Кроме того, идее подобного усреднения каким-то образом дано ожидать обращения и теперь и нечто идеей «формата представления» решения познания. Что тогда и находит выражение в требованиях, собственно и представляющих собой требования «порядка оформления» публикуемых материалов. То есть ученый, действуя согласно установкам стандарта описания, к чему ему и предлагается адаптировать его научные выводы, и планирует ход исследования таким образом, чтобы он и предполагал выкладку в прокрустово ложе подобного порядка. Отсюда и всякую программную структуру действующей практики научного поиска и следует понимать нормативно подчиненной нечто «стандарту построения» картины. Вытекающим отсюда определенным плюсам здесь же дано сосуществовать и с рядом неизбежных минусов, когда преобладающая часть предлагаемых наукой решений уже избегает углубления в проблематику логики и теоретической обоснованности предлагаемых идей.

Огл. «Обременение» науки спонтанностью потока новаций

Наука в ее современном состоянии все же пока не располагает аппаратом прогнозирования характеристик той сферы или области, что еще предполагают отождествление как «ожидающие познания». Отсюда всякий «свежий ветер» в познании странным образом и позволяет признание чистой эвристикой, хотя, быть может, такого решения и не следовало ожидать, если бы сугубо логический анализ и обеспечил возможность определения относительно того же «объема познанного» тогда и контура нечто ожидающего познания. Но науке на настоящий момент пока не дано оценить, что именно ожидает познания, и потому и всякий новый опыт предполагает осознание как обретаемый лишь непременно «неожиданно». Хотя каким-то образом этот опыт все же и исходит из развития лабораторной техники, и, равным образом, из выделения в теоретической области ранее незнакомого познанию аппарата категорий.

Таким образом, наука даже постфактум, даже описательно не рассматривая собственные результаты в значении расширения существующей типологии, следующего со стороны неких посылок самой подобной возможности, и квалифицирует свои новации в значении лишь непременно «спонтанных». Если науке и дано хоть сколько-нибудь задуматься о построении своего рода «графа новаций», где имеющиеся ветви предполагали бы отождествление как способные к порождению новых «побегов», то здесь и собственно наработка опыта подобного описания открыла бы перед наукой еще и возможность хотя и нечеткого, но все же некоего прогноза развития.

Еще одной побочной проблемой той же принципиальной проблемы кажущейся «необузданности» потока новаций равно возможно признание и несколько глупо сформулированной проблемы «изменчивости человеческих представлений». Человеческие представления, какие бы они ни были, все же адресуются к некоему конечному объему факторов, что и представляются достаточными для построения некоей картины. То есть всякий построитель картины мира или некоторой части этой картины, прежде всего и исходит из присущей ему осведомленности и своего рода понимания существенных факторов этого синтеза. И тогда и само собой способность познания к наращиванию корпуса подобных факторов и к совершенствованию неотъемлемой от такого роста последующей типологической унификации содержания данного корпуса тогда и следует определять как нечто естественную посылку для предпринимаемой спекуляции. Именно в подобном отношении в части той же «наивной» установки алхимии и разделение на простое вещество и соединения и обратилось той революцией, что, с одной стороны, и дополнила корпус факторов, и, равным образом, породила возможность и его существенной компрессии. И здесь пока наука и не преуспеет в овладении функционалом описания ее результатов как ресурса некоего «множества» и характера его упорядочения как практики следования тем или иным «формулам», то она и не оставит странной манеры любопытным образом лишь «психологического» описания собственной истории.

Во всяком случае, если судить онтологически, научные достижения явно «не спонтанны» как события выделения того скрытого или потенциального, доступ к чему и открывает само совершенствование научного инструментария и в известном отношении «навыка» познания. Науке, как и многому другому, и дано строить развитие лишь непременно в формате «накопительной схемы», и подобный существенный момент определенно следует принять во внимание.

Огл. Две аксиологии - «укорененная» и «подвешенная»

Наука и самим ее существованием и развитием равно способна задавать и нечто систему «ценностей познания», в отношении чего, пожалуй, лишь в исключительных случаях науке и открывается понимание природы подобной «установки». Другими словами, и собственный ценностный мир наука склонна признавать допускающим обустройство лишь способом «проб и ошибок», отчего не знающим и синтеза какой-либо ценностной иерархии. Более того, науке равно неизвестен и способ создания уже нечто «биржи» когнитивных ценностей, где собственно достаточность некоей более значимой ценности тогда и открывалась бы и для ее наделения еще и функцией определения котировки неких «менее» значимых ценностей. Но все же в неких частных сферах науке дано знать не только наличие привычной для нее «подвешенной», но и форм каким-то образом укорененной иерархии когнитивных ценностей, что предопределяет необходимость и в нашем рассмотрении теперь и проблемы действительности такого рода схемы. В частности, та же современная физика уже предлагает такую любопытную ценностную схему, как приведение всех существующих физических форм и событий к порядкам фундаментальных физических взаимодействий, и нашей задачей тогда и возможно признание анализа уже нечто в известном отношении «заявки», собственно и «подаваемой» подобным установочным положением.

Идея физики, согласно которой весь «физический мир» непременно и предполагает понимание в значении комбинации неких фундаментальных начал, и определяет этот «физический» мир такого плана продуктом синтеза, где всему существующему так и дано быть образованным лишь непременно как сочетание пусть не нечто элементов однородного множества, но элементов ограниченного числа подобных множеств. То есть, согласно данному представлению, уже никакой вариант подобного синтеза тогда и не позволит задания для его реализации такого условия, что в состоянии исключить и собственно приведение к подобному конструированию. В таком случае, можно предположить, что той же проблематике биологического знания уже дано выйти за рамки такого рода схемы, поскольку генетическое копирование уже отличает пусть не собственно информационная, но, в любом случае, хотя бы параинформационная природа. Иными словами, такого рода ситуации, чье построение и предполагает действие той же «информационной инерции» уже определенно будет ожидать и вынесение за рамки данной схемы. Возможно, что и собственно специфике физической реальности, быть может, характеру каких-нибудь квазистабильных состояний, наподобие неустойчивых химических соединений также не суждено уложиться в подобное «прокрустово ложе», но не в этом суть. Дело в том, что наука, даже не вполне сознавая объем последствий, собственно и определяемых принятием некоего принципа, этим и определяет для себя некую ценностную установку, что, несмотря на неизбежные изъяны, и обращается для нее средством поддержания некоего состояния «когнитивной дисциплины». Отсюда и всякий неверующий в абсолютный порядок синтеза систем из ограниченного числа «кирпичей» и встречает со стороны научного сообщества оценку и в качестве того «диссидента», что определенно не следует нормам «установленной морали». В подобном отношении, «устраняя диссидентство», аксиологическая установка и нацеливает познание на поиск решения лишь нечто «определенным способом», что явно рационально в смысле состоятельности «логики способа», но вряд ли рационально тогда и в части ограничений способа.

Но здесь если аксиологическая установка физического познания все же позволяет признание «не подвешенной» и адресованной характерным корням, то, положим, установка той же биологии уже явно не обнаруживает подобной специфики. Биология, определяя для себя фундаментальные принципы процессинга, уже не приводит их подобно физике к формам как бы «простой комбинации», что и позволяют признание уже как обстоятельства или условия синтеза и собственно «порядка процессинга». Но, несмотря на преобладание подобного рода идей, такие формы все же любым образом способны быть - это те же принцип постепенности и накопительный механизм, что благодаря информационной инерции и создает реальность, наделенную спецификой структурного наследования. Равно и динамическая организация живых систем, прямо восходящая к порядку циклического процессинга, равно предполагает отождествление и как нечто характерная реализация универсального принципа «циклический процесс». Но в отличие от физики, биология уже странным образом склонна исключать собственно ту же возможность задания и нечто установки тогда и в виде как бы «предбиологических» оснований для становления живого. Или - биология одним лишь неприятием внешних констуитивов и определяет свой предмет уже как нечто знающее задание всего лишь «из самого себя», то есть придает своим представлениям и любым образом «подвешенный» характер присущей им аксиологической установки. Хотя в некотором отношении биология и приводит возможность жизни к возможности существования добиологической органики или направленного на поверхность экзопланеты потока лучевой энергии, но этого все же недостаточно для привязки ее аксиологии к действительно сколько-нибудь значимому объему начальных возможностей. Поэтому биологические представления фактически и развиваются лишь исходя из внутренних данных, когда для физических представлений и те же математические закономерности уже предполагают обращение и неким важным источником развития собственно как средства концептуализации форм комбинации.

Аксиологической установке, сколько бы не понимать противоречивым ее значимость для познания, все же дано обнаружить еще и специфику подчинения познания некоей форме дисциплины, собственно и придающей ему строгость как своего рода «когнитивной религии», когда ни одно решение не получает права выхода за установки догмы. Причем подобная догма не то, чтобы контрпродуктивна, но продуктивна в «известном смысле», способствуя созданию пространства представлений, однородного в части следования наперед избранной установке. С одной стороны это полезно даже одной способностью достижения существенной унификации, и, с другой стороны, это препятствует и самоё осознанию «полноты реальности», где существенно понимать, сколько именно ресурсов возможности и необходимо для становления той или иной реальности. Но реальность такова, что познание все же делает выбор в пользу следования аксиологической установке, столь бы условный характер и не обнаруживал результат, собственно и предполагающий получение посредством определения подобного рода как бы «безусловного» ценностного выбора.

Огл. Междисциплинарные направления - образец «кухни» познания

Некоему неизбежному анархизму познания так же неизбежно дано отражаться и в появлении такого «явно ожидаемого» результата, как становление специфической «кухни» - практики поиска и идущего следом употребления особого рода паллиативов собственно и порождающего самоё свободу подобного поиска. Здесь познание фактически вместо должного развития типологии и прибегает к построению как бы «гибрида», где необходимость в выделении характерного типа и предполагает преодоление посредством своего рода «ассоциации с внешними типами». Познанию в этом как бы и дано видеть уже нечто «перспективу удержания» используемой им фундаментальной типологии от «расползания», но на деле оно все же явно устраняет всякую перспективу определения существенно лучшего варианта унификации на основании той же рационализации используемой систематики. При этом ему дано насладиться и сиюминутным выигрышем собственно в виде поддержания закрепленной на данный момент традиции познания, но определенно испытать и горечь проигрыша тогда уже от утраты перспективы, прямо и следующей из оптимизации комплекса представлений познания.

При этом практика использования паллиативов равно же и те возможные фундаментальные начала, что иначе и обратили бы такую оптимизацию источником нечто более совершенных «начал», равно склонна обращать и теми же «подлежащими фиксации», что и обеспечивает их уподобление решениям познания, чье принятие и определяется как ограниченное рамками лишь некоего направления познания. Подобной практике равно же дано порождать и замещение таких фундаментальных форм тогда уже посредством образования синтетических конструкций, что предполагают формирование как бы «на стыке» направлений познания. То есть познание подобным образом и обращается к обустройству своего рода «кухни», где и вознаграждает себя возможностью приготовления «блюд» из различных ингредиентов вместо куда более адекватного выделения специфик, уже выходящих к возможности задания и более совершенных «чистых линий» типологической рубрикации. Например, и биология, и социология и чуть ли не физика каждая и позволяет себе задание ее собственного понятия конкурентности взамен задания какой-нибудь «агентской модели», от чего и следует ожидать возможности тогда и куда более точного определения потенциала и перспектив само собой состояния преобладания.

Другими словами, природу подобной «кухни» познания тогда и образует нечто условие фиксации картины мира на уровне той же феноменологической репрезентации, что и закрывает для нее любые возможности приведения к явно ожидаемой здесь перспективе абстрагирующего усреднения. И тогда вместо задания более чистой и «концентрической» но здесь же и непременно абстрактной линии познание и прибегает к синтезу метафеноменов, что и позволяют восполнение неизбежно образующихся лакун.

Огл. Отторжение «когнитивного мусора»

Характерной особенностью периода недавней российской истории, под чем, можно надеяться, уже подведена черта, и возможно признание специфического явления «расцвета паранауки». В какой-то мере истоком столь любопытного феномена и обратилась та же паранаучная специфика марксизма и выработанный им в известном отношении навык или привычка к восприятию наукообразно формулируемых утверждений или подобным же образом развиваемых рассуждений. Как хотелось надеяться, здесь и собственно утрата подобного навыка фактически губительна для паранауки одним лишь искоренением привычки к восприятию паранаучных формул и упрощенных связей; хотя общество в этом и опускается на «более примитивный» уровень, но и в известной мере «укрепляет здоровье». Но если обществу дано избавление от паранауки лишь за счет изменений социального фона, то какие именно средства даны и собственно познанию для использования как инструментов избавления от паранауки?

Скорее всего, важнейшим подобного рода средством тогда и возможно признание той же научной культуры, чьи высоты уже прямо недостижимы для паранауки. Как правило, просто подавляющая масса решений паранауки - это еще и явные обобщения элементов чудесного, что прямо исключают и всякое объяснение - что посредством какой-либо спекулятивно состоятельной теории, что, равным образом, посредством подтверждения в стандартном эксперименте. Скорее всего, подобного рода специфику равно обнаруживает и марксизм, странным образом провозглашающий идеи доминирования наименее разумной части общества. Таким образом, своего рода «натренированный» оператор познания уже вознаграждает себя способностью не подпадать под обаяние «чар паранауки» тогда и как бы «на интуитивном уровне», стоит ему лишь обнаружить признаки пренебрежения научной культурой. А далее практически лишь в части купирования социального влияния паранауки познание и прибегает к манипуляции посредством детальной верификации предлагаемых паранаукой идей, преследуя здесь не более чем цели убеждения широких слоев общества в их очевидной несостоятельности. Сама же собой паранаука неприемлема познанию уже на уровне как бы «культурного начала» познания.

Но и внутри как такового познания также возможны явления, уже прямо предполагающие признание пусть не собственно паранаукой, но как бы всего лишь «кандидатами» в некие формы научно недостаточных представлений. Но тогда непосредственно в познании сама собой функция важнейшего средства защиты от когнитивного мусора и позволит возложение теперь и на порядки «пунктуальности построения» теории и «чистоты постановки» эксперимента. Такое значение подобным средствам тогда и дано обрести собственно потому, что в пределах строгого познания и сама по себе возможность искажения его положений - это, равно, и возможность произвольной трактовки неких фактов или вообще как таковая ошибка мышления. Характерный пример - предложенная Ньютоном концепция корпускулярной природы света; но здесь оправданием великого ученого все же возможно признание и отсутствия в его время подобающих приемов лабораторного исследования тех же явлений распространения света.

В целом если науку и отличает «пренебрежительное отношение» к паранауке, то ей не характерен и нечто же «резкий протест» против гипотетических допущений, что и обращается их признанием «всего лишь» допущениями или теми не прошедшими проверку предположениями, что на некоторое время и позволяют признание как еще не подвергнутые апробации. А вслед за этим познание из отвергнутых им идей тогда и комплектует корпус околонаучных иллюзий, что далее и предполагает использование и в той же роли «неподобающих примеров» для подражания. Быть может, познание все же следует упрекнуть и в пренебрежении обязанностью поиска систематических выводов из возможности обобщения содержания такой коллекции, но и всего лишь возможность хотя бы слабой типизации таких псевдоидей - и та уже достаточно действенное средство познания в его избавлении от «сорняков». Во всяком случае, как и в жизни, и познанию не избежать необходимости и в содержании собственной «свалки».

Следующая глава: Закладка «зерна познания» в «социальную почву»

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.