Мобилизационная конституция
аппарата синтеза отклика

Шухов А.

Содержание

Если философии своей задачей и дано признать задачу описания мира, то решение такой задачи непременно отягощает привнесение и такой подзадачи, как, быть может, невозможный без приложения должных усилий анализ существа самоё философии. И одновременно еще большую странность дано обнаружить и обстоятельству, что при столь пристальном внимании к самой себе философия удивительным образом обнаруживает пренебрежение и рядом существенных аспектов. Одним из таких моментов тогда и возможно признание той специфики философского материализма, как дефицит интеллектуальной смелости в предложении нужной аргументации для построения «линии защиты» его основных принципов. В частности, материализм позволяет упрек и в необъяснимой робости при защите тезиса материальной природы психики, где его аргументация как бы «не знает пополнения» прямо вслед за оставлением Ф. Энгельсом философских подмостков. Хотя заявивший себя последователем Энгельса Ленин и приводит в его знаменитой работе свидетельство о построении обмена информацией по нейронным цепям как передачи «телеграфного кода», в современном понимании - пересылки цифровых пакетов, это свидетельство все же не обретает должного места в фундаментальной коллекции аргументов материализма. Точно так же между материалистами не дано объявиться и кому-либо, кто удосужился введением «в оборот» философского познания и другого важного подтверждения материальной природы ментальных явлений, что, увы, не пополнило копилку аргументации Ф. Энгельса, хотя и добавилось в опыт познания более чем за полвека до начала его творческого пути. Конечно, речь идет о таком функционале психики, чему в силу специфики развития познания и дано закрепиться под именем «уравнения наблюдателя», что, если прибегнуть к выражению посредством предметных понятий, и позволит отождествление как «индивидуально специфичное время задержки реакции». Конечно, здесь пониманию подобной специфики и дано прогрессировать в сторону отождествления того же «порядка обустройства» нейрофизиологического комплекса тогда и наличием нечто «технической схемы», чему, подобно и всем без исключения техническим устройствам дано вносить и характерную задержку в распространение или передачу активности или импульса. Знание подобной специфики и вознаградило человечество уже на стадии, когда развитие точной механики позволило фиксацию астрономических событий с точностью до долей секунды, но и притом, что исполнение акта регистрации оставалось задачей собственно наблюдателя. Такая комбинация и помогла обнаружить, что показания, фиксируемые разными наблюдателями, отличает и регулярно отмечаемая разница в значении, как правило, меньшая секунды. Далее проблема природы подобного явления, тогда уже в годы жизни Энгельса и побудила особый интерес психологии, потому и предпринявшей попытки экспериментального и теоретического определения «величины задержки» реакции. И хотя задержка реакции и составляет собой недвусмысленную «очевидную особенность» психики, но, по-видимому, такая теория неизвестна и поныне, что и находит объяснение в факте, что сама собой многофакторность природы моторной реализации реакции все еще не позволяет какой-либо возможности неизбежного здесь строго пунктуального исключения множества привходящих. Однако и собственно наличие функционала «задержки реакции» в его значении прямого свидетельства «технической реализации» психической активности уже невозможно не понимать прямым основанием для включения в число важнейших составляющих как таковой аргументации философского материализма. Но, странным образом, так до сих пор и не нашлось кого-либо, кому удалось набраться смелости указать на дополнение этим аргументом и аргументации философского материализма.

Другими словами, специфика биологической психики это непременно специфика и нечто «технической базы» ее построения, где на некоем, пусть, положим, и абстрактном уровне имеют место и нечто непременно «технические» характеристики способности действия. Причем, если ограничиться простой оценкой, подобные «технические характеристики» и далеко не в каждом случае позволят признание собственно характеристиками отдельных технических узлов, или, если формулировать посредством биологических понятий, «физиологических органов», но нередко позволяют распространение и на систему в целом. Хотя в ряде случаев таким «техническим характеристикам» уже дано предполагать и признание характеристиками физиологических органов. Но тогда и существом настоящей проблемы возможно признание условия, что тем или иным образом, но психика еще и каким-то образом организована «технически», а чему именно дано ожидать признания такого рода «технической основой» уже следует характеризовать как предмет искомого определения. В том числе, не лишней следует понимать и попытку хотя бы контурного анализа такой специфики, как сама собой возможность разделения для форм психической активности таких начал или функторов, чем дано оказаться и тем же составляющим «программной» и «аппаратной» реализации.

Собственно в подобной связи мы и предпримем попытку получения представления пусть не о собственно характерной психике специфике разделения на программную и аппаратную часть, но о предмете своего рода взаимного пересечения, столь характерного для такого рода «системно значимых» начал психики. Речь пойдет о том, что непосредственно данные восприятия уже определенно не позволяют отождествление как просто «данные картрирования», но им любым образом дано составлять собой данные, собственно и обретаемые посредством всевозможных процессов регенеративно-синтетической реконструкции. Чтобы лучше объяснить предмет подобной задачи, лучше напомнить о такой специфике компьютерной сферы, как архитектура сетевых протоколов. Эти протоколы прямо и предполагают разделение на так называемые «стеки», каждый лежащий на некоем уровне иерархии - лежащий внизу, на уровне электронных элементов физический уровень, находящийся выше пакетный стек - «транспортный уровень», стоящий еще выше модульный стек - «блоковый уровень», и стоящий выше других, фиксирующий функционально завершенное состояние - «уровень приложения». Скорее всего, некоей специфической архитектуре «вложенности стеков» равно дано отличать и организацию психики; и точно так же, как и сетевые устройства компьютера, предполагать формирование и самоё «стимульного паттерна» уже непременно как продукта «уровня приложения». Или, если опуститься вниз от «уровня паттерна», то собственно и определяющую подобный уровень «установку на реализацию состояния ‘функтора’ в паттерне» и следует определять как своего рода источник «формирования запроса» на подбор требуемого наполнения. Собственно подобная предзаданность тогда и позволит признание тем же источником той самой «способности селективности», что и находит выражение в обретении нашей психикой и такого важного функционала, как столь необходимые нам функции прислушаться, приглядеться или принюхаться. Равно не следует забывать, что за всем этим следует видеть и такое начало, как функционал задания перцептивному аппарату и нечто конфигурации «острой» или «адресной» селективности. А на подобном фоне и обычному, в известном смысле «расслабленному» состоянию перцептивного аппарата не дано исключать признания и едва ли не «практически таким же» в тех же его специфических составляющих. Потому и такое явно не концентрированное, но лишь «обычное» состояние также будет представлять собой и предзаданное некоей установкой селективности, только тогда уже не поддерживающим столь сильную степень «остроты» присущей направленности. А отсюда и как таковую функцию перцепции в развитой психике будет ожидать отождествление и как построенной на том, чему в любом случае дано соответствовать и нечто акту исполнения техническим аппаратом психики той же установки на «сбор» или построение паттерна. Данной оценке равно дано найти и то подтверждение, что вряд ли возможно и некое иное объяснение такой устойчивой специфики присущей нам психики, как те же зонирование или направленность функции перцепции, не всегда доносящей до нас полную картину и тогда и вынуждающей на совершение поступка повторного просмотра, прослушивания и т.п. Если некий объект наблюдения и выпадает из обращаемого на него первого взгляда, и открывается для фиксации лишь на повторном осмотре, то собственно данная специфика и позволит отождествление как нечто «критически значимый» аргумент в пользу представления о нечто «концентрической» форме организации перцепции. Или - уже саму собой такую «концентрическую» организацию перцепции и следует определять как нечто наиболее важный довод в пользу приведения самой организация перцепции к той самой «лесенке стеков», посредством чего и происходит выделение позиции наблюдения уже как нечто когнитивного «пятна». Собственно природу подобной организации перцептивной функции мы и намерены исследовать посредством предлагаемого ниже анализа.

Огл. Основная посылка - синтетичность стимульного паттерна

Положим, мы избираем способ лишь философского рассуждения, и не располагаем иной возможностью подбора свидетельств, помимо поиска свидетельств обыденного опыта, да еще притом, что предмет защищаемого тезиса - заявленный выше принцип любым образом «синтетической» специфики стимульного паттерна. Далее - если вслед за нашим первым утверждением не пренебречь попыткой и развернутого представления тезиса «синтетической специфики» паттерна, причем еще и в разрезе заявленного выше понимания как технически определенного или «технически ограниченного» функционала, то данный тезис и примет вид тезиса, устанавливающего корреляцию между объемом данных паттерна и временем его синтеза. Таким образом, мы и обращаем наше утверждение в утверждение о том, что способность нашей психики к формированию стимульного паттерна - это не иначе, как способность синтеза, и подтверждением этому и следует видеть очевидный факт корреляции между собственно заключенным в паттерне объемом данных и продолжительностью времени его синтеза. Здесь собственно данный комплекс посылок и позволит постановку следующего вопроса: возможно ли выделение в том же обыденном опыте и такого рода свидетельств, что и следует видеть не иначе как непосредственным подтверждением подобной «корреляции»?

Любопытно, что поиску подобного рода свидетельств не дано вызвать и сколько-нибудь существенных затруднений, стоит лишь напомнить о знакомой чуть ли не каждому ситуации наблюдения придорожной полосы из окна поезда, где дальние планы и позволяют отчетливое различение, а ближние непременно сливаются. Или, другими словами, те же дальние планы за счет большей продолжительности перемещения по ним взгляда в силу большего угла зрения и позволяют должную детализацию, когда ближние планы - уже странным образом сливаются. По существу, смысл аналогичного аргумента следует отождествлять и свидетельству, указывающему на присущую нам способность различения отдельных кадров уже в случае уменьшения частоты показа. То есть если исходить из представления о как таковой специфике «частоты кадров», то аргументом в пользу признания синтетической природы паттерна и возможно признание собственно наличие такого условия, как «время прорисовки кадра». Подобного же рода эффектам равным образом не дано миновать и свидетельств, описывающих работу слухового аппарата или органов обоняния. Если, в частности, мы лишь первый раз прослушиваем музыкальный фрагмент, то нам здесь удается выделение лишь наиболее мощных аккордов уже при неспособности должного различения подзвучки. Но тогда если на том же втором или третьем прослушивании нам удается «четко схватить» такую структуру аккордов, то на следующий раз нам уже дано обнаружить и ту же способность различения подзвучки. Скорее всего, источником подобного же эффекта равно возможно признание и исполнения того же фрагмента тогда уже в более медленном темпе. Точно также и с запахом, если наше обоняние занято не различением единственного одоранта, но выделением запахов в сложном букете. Здесь равным образом повторение или большее время выдержки явно пойдет на пользу и возможности различения всех составляющих набора ароматов. Но только в отношении обоняния все же следует понимать, что его отличает привыкание и у него само собой несколько иная «схема регенерации», нежели чем простая сугубо динамическая «регенерация картин» в случае зрения или слуха. Итак, просто несколько более внимательное отношение к тем же «фактам обыденного опыта» и позволяет такой существенный вывод, как представление о синтетичности стимульного паттерна, еще, скорее всего, не исключающего и приведения тогда уже к представлению о длительности и нечто сугубо «технического» отрезка времени этого синтеза.

Потому и следует продолжить теперь уже переходом к предмету философских представлений, так или иначе, но затрагивающих проблематику «синтеза паттерна». Существующим формам философского рассуждения пока странным образом все еще не дано знать никакого «технически достаточного» качества паттерна. Философское рассуждение странным образом все еще привыкло понимать обретение паттерна тем же непременно дискретным непротяженным скачком от состояния отсутствия к состоянию наличия. То есть здесь философии и дано обнаружить характерную ей практику задания нечто сугубо конечного «внешнего раздражения», уже исключающего отождествление как с продолжительностью предъявления, так, положим, и с «формой предъявления» или с возможностью перемены позиции наблюдения, откуда подобное «раздражение» и вознаграждает отождествление уже как нечто непременно ожидающим обращения «фактом сознания». Или - для философии тот же выбор художником падающего света для мастерской уже собственно как выбор «верхнего света с несолнечной стороны» - это «никакой не предмет» для определения принципов теории ощущения.

Но, положим, философская идея вынесения способности ощущения «за пределы качественной меры» - это лишь та идея подобной возможности, что и предполагает истолкование лишь с позиций принципиальной реализуемости, где и сами собой технические нюансы «насыщенности ощущения» уже лишаются и сколько-нибудь существенного значения? Другими словами, быть может, философия и исходит из допущения, что функционал ощущения и позволяет признание как «состоятельный вне какого-либо рода достижения им еще и нечто уровня насыщенности»? Нет, напротив, неким различающим реакциям лишь тогда и дано пониматься как «ощущение», когда они любым образом уже позволят признание как нечто «привязанное к источнику раздражения», когда это уже не просто «раздражимость», но и обретение насыщенности, тождественной функционалу репрезентации источника раздражения. Или - ощущение лишь тогда и достаточно в его технической состоятельности, когда уже «в правах ощущения» и позволяет достаточное представление источника раздражения. В частности, такого рода характерным тестом возможно признание и нашей просто чувственной «проверки подлинности купюры», где и вступает в действие «закон ощущения» именно как «закон достаточности», в данном случае, периода времени, фактически неизбежного для подобного рода акта синтеза паттерна. Равным же образом и если оркестру доводиться выступать на «зеленой арене», положим, в ту же ветреную погоду, то здесь уже куда сложнее уловить, фальшивит оркестр или нет - здесь и сами условия прослушивания способны обратить и фактически недоступной ту же возможность точного различения мелодии. Итак, раздражитель в своем положении «должным образом» квалифицируемого раздражителя и позволяет фиксацию в ощущении лишь на условиях достижения последним и некоторого технически достаточного состояния насыщенности. А если это так, то и собственно ощущение в значении именно «ощущения» и есть производное его технической пригодности, по сути, насыщенности, хотя, следует признать, здесь же и «чистоты», что обязательна для исполнения функции репрезентации некоторого раздражителя в собственно продолжающем его достаточном позиционировании.

Конечно, здесь следует предполагать и необходимость исследования технических приемов, что и позволяют придание ощущению того же уровня репрезентативной насыщенности. В частности, подобного рода приемом «реализации» зрительного ощущения и возможно понимание тех же саккад - скачков фокуса зрения по выбранной для осмотра панораме. Но в данном случае, на наш взгляд, для философского представления проблеме саккад и дано сводиться лишь к проблематике технической нормы - пропорции между числом таких движений и достижением того состояния насыщенности, что обращает некий комплекс перцептивной фрагментации и тогда уже собственно ощущением.

Теория, собственно и позволяющая задание природы ощущения посредством такого констуитивного признака, чем и следует понимать условие «уровня насыщенности» тогда и обращается разрушением и, скорее, полным уничтожением всякого рода философских концепций «приведения мира к ощущению». Равным же образом не избежать здесь утраты смысла и теориям, признающим за ощущением специфику и большей степени совершенства, нежели собственно дано отличать субъекта перцептивной репрезентации. Ощущению посредством выделения такого его предметного начала, как условие его насыщенности только и дано ознакомить носителя ощущения с той же функционально достаточной для его актуальной потребности репрезентацией данного денотата. Собственно в данном отношении ощущение и позволяет признание еще как нечто же «чрезмерно» насыщенное, тогда и сообщая подробности, уже определенно лишние для нечто «актуальной потребности». Более того, в принципиальном смысле ощущению тем и дано отделиться от собственно подлежащего представлению предмета, что оно будет показывать его и в другой подробности, иногда даже и большей, чем уже сама собой детализация данного предмета, что и происходит с искажением оттенка при изменении направления взгляда. Или - ощущение и следует видеть тем «послом» представляемого предмета, где и собственно сложная зависимость между исходной детализацией и перцептивно фиксируемой подробностью и не позволит прямого отождествления ощущения и собственно представляемого предмета.

Огл. Средства перцептивной мобилизации: сортировка планов

Если признаться начистоту, то и лучшими иллюстрациями действия аппарата сортировки планов тогда и возможно признание не само собой зрительных иллюзий, но теперь уже гравюр Эшера, нарочито и обыгрывающих эффект «векторного» выделения наблюдаемого образа. Но при этом проблема аппарата сортировки планов это еще и столь чуждый философии предмет, что в ее огромном корпусе не найти и намека, что он хоть с какой-либо точки зрения и позволяет признание существенным для философского осознания действительности. Тем не менее, если выйти за пределы события перцепции, и образовать нечто событие «метаперцепии», то и обнаружатся те обстоятельства, где и философия, пусть не в отношении «перцептивного представления», но в некоем лишь «восходящем» к перцепции истолковании и констатирует проблему возможно и «насильственной» сортировки планов, налагаемой на условно «импульсивный» акт восприятия. Конечно, речь и идет о том, что два астрономических тела, Земля и Солнце друг относительно друга пребывают в движении, и для нерефлексирующего наблюдателя на Земле имеют место и те явления, чем и возможно признание восхода и захода Солнца. То есть в картине, представляющей некую среду как заданную с некоей глубиной перспективы, Земля и принимает вид более масштабной формы, когда Солнце - формы меньшего масштаба и при этом и предмета, движущегося по определенной траектории. Однако и обращение познания теперь уже к рефлектирующему восприятию этой картины, где, условно, положению собственно инструментария такого метода рефлексии и дано отличать ту группу измерительных приборов, что уже позволят задание и той же большей глубины перспективы, нежели чем характерна зрению, и позволит отождествление Солнца характеристикой тела, по размеру превышающего Землю. И одновременно искажение масштаба в простом свидетельстве зрения тогда и позволит объяснение как таковыми условиями расположения Солнца на значительном удалении от земного зрителя.

То есть если нашему зрению и удавалась бы передача той же глубины перспективы, что и различным физическим приборам, то нами вряд ли бы и владела иллюзия ошибочного определения размера небесного тела. Но, как ни печально, уже сама собой недостаточность зрения и приводит нас в ситуации некритического наблюдения небесных объектов к странным заключениям о геометрических размерах небесных тел. Однако теперь уже в земной природе, где нам на помощь приходит и возможность изменения «точки привязки» позиции наблюдения, можно заметить и совершенно иную картину. В частности, если мы не доверяем нашей возможности ощущения некоего объекта как находящегося вдали, то нам дано воспользоваться еще и возможностью приближения к такому объекту. Тогда нам и доведется заметить, что издали неким деталям предмета присуще свойство сливаться, а в случае приближения - они позволят и четкое выделение. Более того, если нам доводиться подняться на верхние этажи современных небоскребов, то проходящие внизу нам представляются как близкие по величине к насекомым, что и вынуждает нас к недоверию собственным глазам, поскольку мы уже прямо убеждены, что это не так. Точно так же наше использование увеличительных стекол в быту позволяет нам суждение о мелких объектах лишь в подобном разрезе, когда и наше наблюдение невооруженным глазом мы уже определяем как недостоверное.

Или - возможно указание и целого ряда обстоятельств, когда наше видение некоей картины и предполагает отождествление уже непременно как картины, воспринимаемой на условиях некоего плана зрения. И, опять же, что же за причина так и не позволяет философскому материализму уделить внимание дополнению его когнитивной модели еще и спецификой «плана зрения» - это уже явно не предполагает и сколько-нибудь разумного объяснения, разве что объяснения фактом преобладания в философском течении по имени «материализм» тех же юристов по образованию! Зрение (а равным образом и слух) и сообщает нам представление об облике тех или иных предметов непременно на условиях выбора характерного «плана зрения». Но интересующий нас вопрос равно следует видеть не в собственно наличии «плана зрения», но уже в том, предполагает ли сущность «план зрения» отождествление и в значении безусловной специфики лишь непосредственно наблюдаемой картины, а не, вдобавок, и некоей формы активности психики?

В части возможного поиска ответа на заданный вопрос здесь неизбежна констатация и той ситуации, где нашему рассуждению как бы и «не за что зацепиться». С одной стороны, для философии зрение и вообще способность ощущения не только «не техничны», но и «сугубо внутренни», а планы зрения - они как бы и предполагают признание как нечто непременно «внешнее». С другой стороны, и для физиологии постановка ее исследовательской задачи - это постановка задачи рассмотрения механизма как «собственно механизма», и тогда и здесь для условия плана зрения будет отсутствовать и возможность включения в корпус подобной проблематики как одна из задач. Но тогда у нас остается и такой важный резерв, чему и дано носить имя «естественный язык», чему, соответственно, и не пройти мимо возможности различения двух столь существенных нам разновидностей функционала - глагольных описаний характера действия «взглянуть» и «посмотреть». Дело в том, что сама жизнь «подкидывает» человеку разные ситуации, и тогда иногда он вполне удовольствуется и возможностью «взглянуть», а в некоторых случаях тот же объект обнаруживает необходимость и того куда более внимательного отношения, что и предполагает отождествление посредством характеристики «посмотреть». Характерная ситуация - прибытие к автобусной остановке машины, уходящей с половины маршрута в парк. Если пассажир и понимает достаточным просто «взглянуть» на один лишь номер автобуса, а не внимательное «рассмотрение» всех фрагментов передней стороны машины, где установлено объявление «автобус следует в парк», то он упускает и некую существенную информацию, а мы - из этой ситуации и получаем нужную нам иллюстрацию. Еще один подобный, нередко практически более обидный пример - это наша поспешность при сборе вещей в поездку. Если при сборе вещей в поездку мы и позволяем себе ограничиться не более чем «беглым взглядом», то, прибывая на место и подробно рассматривая взятые с собой предметы, мы находим в них и те недостатки, что непременно и вынудили оставить их дома.

Иными словами, естественный язык - не иначе, как такого рода «советник» его носителя, что и отмечает то различие в функционале, что обуславливает и характерное разотождествление таких «близких по духу» понятий, как «взглянуть» и «посмотреть», что на первый взгляд еще позволяют признание как утверждающие то же самое. Нам же в подобном различии тогда и любопытно то обстоятельство, что на собственно основе такой способности различения тогда и возможно предложение гипотезы характерного поступка «смены планов», собственно и имеющего место в случае, когда «взглянуть» и обращается «посмотреть». Скорее всего, здесь и возможно то допущение, что из выделения комплекса признаков, собственно составляющих собой комплекс как бы «безусловных особенностей» определенного предмета, мы и обращаемся к образованию другого комплекса признаков, составляющих собой уже и некий «расширенный объем» особенностей воспринимаемого предмета. Или - собственно план зрения, причем непременно внутри психики и не позволяет построения без подчинения некоей установке или мобилизации перцептивного аппарата на что-либо - или выделения лишь «достаточного» объема особенностей предмета, или - выделения и нечто «полного спектра» характеристик. И одновременно собственно ситуация изменения установки определенно будет предполагать обращение и тем же введением в действие системы или порядка, что мы и позволим себе определить как «механизм» сортировки планов, здесь психика и вырабатывает представление о том, что для некоей установки некая детализация или просто недостаточна, или же, напротив, характерно избыточна. Конечно, в связи с этим и появляется проблема специфики процедуры сортировки планов, собственно характера ее построения, следует ли она от условной точки фокусного закрепления к детализирующей периферии или в обратном порядке, но с философской точки зрения данная проблема уже характерно техническая, и ее разрешение и подлежит исследованию предметного познания.

Для философского же понимания наличие такой возможности, как функционал «сортировки планов» - это нечто иное, свидетельство того, что характеристика «насыщенности» стимульного паттерна, о чем и сейчас мы практически вынуждены судить только теоретически, и для собственно психической активности уже предполагает признание как нечто объект управления. Или - психика как бы не просто «автоматически» реализует паттерн, но реализует его и в качестве подлежащего управлению уже на предмет придания и определенной «технической» специфики в значении некоей вполне ожидаемой формы реализации. При этом и как таковая реализация подобного управления равно будет означать и вовлечение неких находящихся в распоряжении психики ресурсов опыта, доказательством чему тогда и возможно признание все тех же бытовых свидетельств различия перцептивного опыта в отношении способности чувственного различения качеств, собственно и отличающих те или иные предметы. Проще говоря, это всем известное явление различия, что и обнаруживают относительно друг друга «придирчивый» и «не особо разборчивый» покупатель.

Конечно, здесь уже и собственно «программа исследования» как таковой подобной способности психики и обнаружит известное число проблем - от построения шкалы характеристики «насыщенности» паттерна и вплоть до различения при смене планов собственно данных планов в их значении событий, собственно и разделяемых между собой подобного рода актом смены планов. Но, опять же, данная группа проблем - это все же группа проблем предметного познания, когда в философском смысле здесь возможен упор на следующую оценку - на уровне психики происходит синтез паттерна, и на это неизбежна затрата конечного времени, или - синтез паттерна в обстоятельном рассмотрении определенно не предполагает отождествления как нечто «точечное» событие. Более того, синтез паттерна еще и тем или иным образом и обращается проекцией объема опыта, и не только предполагает реализацию как следствие некоей установки, но и обращается открытым для управления собственно в части «смены установки». А помимо того предопределяющий подобный синтез присущий психике объем опыта фактически неким образом предопределяет и задаваемую в подобном синтезе детализацию. А тогда если уже собственно «синтез полотна» паттерна в известном отношении «технически самостоятелен», то и непосредственно уподобление источника раздражения паттерну всегда будет представлять собой лишь условное уподобление. Отсюда и бесконечную склоку в философии на подобную тему на протяжении едва ли не четырех столетий, собственно, начиная с Беркли, и следует признать не более чем «бурей в стакане воды». Здесь же такой оценке не повредит и дополнение простой мыслью, что философия явно не признает важным ту столь существенную форму задания типа свидетельства в наивном опыте как его распространенная характеристика «глянуть краем глаза».

Но тогда что же собственно «конструктивного» и обнаруживает философский поиск, предпринимаемый в отношении проблемы технической специфики «синтеза полотна» паттерна? Философия, следует отдать должное, все же неким образом затрагивает тему «функциональной пригодности» паттерна. В частности, он явно видит своего рода условие «общей ситуации» непосредственно основанием для задания плана зрения. Например, скорее всего, именно отсюда и дано исходить той оценке, что «если человек в темной комнате при неясном различении предметов не натыкается на мебель и не идет в зеркало как в дверь, то он видит правильно». Определенный позитивный заряд здесь также следует видеть и в критике концепции своего рода «жесткой актуализации» чувственного опыта, в которой действующее сейчас ощущение и наделяется безусловным приоритетом перед любыми сохраненными в памяти данными предыдущих событий восприятия. Собственно и заявляемую подобной критикой позицию отрицания абсолютного характера выстраиваемого в настоящий момент паттерна и следует определять как косвенное подтверждение установленного нами условия «плана зрения». С другой точки зрения не избежать здесь признания правомерности и того понимания, что из-под здания некоей философии и возможно удаление ее краеугольного камня, если признавать стимульный паттерн не просто результатом технической реализации, но, вдобавок, и технически конкретным и никак не универсальным продуктом психики.

Огл. Лирическое отступление: собака, не оценившая карикатуры

Предпринятым в последние десятилетия исследованиям функции зрения, в том числе, составляющим собой и разделы проекта создания систем технического зрения и дано обнаружить, но, скорее, лишь повторить вывод, полученный еще в конце 1960-х, что собственно построение зрительного паттерна - это очевидный продукт техники совмещения или сборки фрагментов. При этом возможность человеческого зрения, если и сравнивать ее с функцией зрения животных, и следует определять как способность воссоздания полного образа по явно «более бедной» коллекции фрагментов; так, человек наделен способностью отождествления карикатуры свойством портретного сходства, когда тому же функционалу визуальных способностей собаки уже явно не по силам такое сравнение. То есть, как оказалось, человека отличает и способность куда более эффективной редукции образуемого паттерна к минимально необходимому объему деталей, или, быть может, он же наделен и куда лучшей возможностью подключения в недостаточно насыщенно структуру паттерна и большего числа деталей из числа удерживаемых в памяти.

Тем не менее, если увидеть смысл и в как таковой идее подобного исследования, то тогда и следует принять во внимание, что и сама подобная возможность - это еще и соблюдение неких требований «чистоты анализа». Дело в том, что ничто не мешает не только человеку, но даже и собаке в построении восприятия некоего зрительного паттерна не в значении «паттерна обозрения», но уже в значении паттерна кодовой инициации. Тогда чтобы понимать, какая специфика и характерна паттерну кодовой инициации, мы и рекомендуем обратиться к содержанию нашего эссе «Код и символ». А из указанных посылок тогда и возможен тот вывод, что дано иметь место не одним лишь чистым формам паттернов «обозрения» или паттернов «кодовой инициации», но и смешанным формам, где функцию одних фрагментов будет составлять их задание в качестве «фрагментов обозрения», а других - в качестве «паттерновых подложек» кодовой символизации. Тем более, что для человека характерна и разнонаправленная форма подобного рода конверсии, в частности, известная по наносимым на чертеж «изображениям зубчатых колес». Тогда, чтобы все же исследовать такую ситуацию нашими средствами бытового опыта, нам и следует вообразить картину нахождения в ящике со столовыми приборами ножей и вилок с одинаковыми ручками. Тогда если источником нашего поведения и послужит мотив «извлечения ножа», не дополняемый корректирующей установкой на возможность ошибки опознания по одной ручке, то привычная подобной ситуации практика формирования смешанного паттерна, когда из фрагмента обозрения ручки путем конверсии в кодовую форму и будет домысливаться наличие полотна ножа, и позволит обращение источником ошибки. Но, конечно, более иллюстративным примером следует понимать выбор предмета с незамеченным видимым дефектом, когда пределы «паттерна обозрения» и ограничиваются осмотром части предмета, а должное качество других, не подвергнутых осмотру частей, ожидает выведения и из обращения паттерна обозрения формой кодового задания той же специфики «полноценности» состояния предмета. Но, тем не менее, мы не пренебрежем здесь и представлением нашего третьего примера, когда наш выбор места для пикника мы совершаем исходя из дальнего плана зрения, но, приближаясь, замечаем невидимый за листвой мусор. Здесь уже сама данная нам способность различения элементов пейзажа и обращается в средство кодового задания характеристики «живописности» данного места.

Представленный ряд свидетельств мы тогда и признаем достаточным теперь уже для предложения условной «теории» неспособности собаки к восприятию карикатуры. Собака, скорее всего, потому и не обнаруживает способности к восприятию карикатур, что ее возможности кодово-символьной транскрипции, хотя и присутствуют, но и обнаруживают специфику существенно более бедных в сравнении с данными человеку. То есть у собаки ее функтор перцептивных возможностей куда более замкнут на функционал синтеза «паттерна обозрения», нежели на функционал синтеза паттерна «кодовой инициации». Скорее всего, собака все же способна формировать паттерн «кодовой инициации», но и как таковым условием формирования у нее подобного рода реакции тогда и возможно признание специфики любым образом «сильной» или множественной координации в том же составляющем паттерновую подложку «служебном» паттерне обозрения привходящих составляющих. В частности, положение подобного рода «достаточного служебного» паттерна и будет отличать для собаки ту же непременным образом «обширную» коллекцию признаков «обидчика», на кого собаке и дано держать зло.

Напротив, в сравнении с перцепцией животных тогда уже человеческой перцепции и дано пережить те «революционные изменения» в части, что для нее и паттерновой подложке кодовой инициации также дано представлять собой и слабый паттерн. То есть для человека и маленькое пятнышко на фоне пестрой коллекции фрагментов - уже источник кодовой инициации. Здесь, например, по одному лишь виду символа в записи формулы нам уже дано определять и характер уравнения как «степенного», а привычка современного президента США к прическе с зачесом уже достаточна, чтобы шаржировать этого деятеля лишь посредством изображения зачеса, но без прорисовки лица.

В таком случае, что же именно предпринятый нами анализ и достигает в собственно философском плане? Если принять предложенные нами оценки, то и перцептивный паттерн никоим образом и не следует определять как строго фиксированный - он вполне приемлет возможность построения что в урезанной, что и в дополненной форме. Далее если и возможно то допущение, что для определенной конфигурации события наблюдения и возможно воспроизводство в паттерне обозрения уже непременно полного набора элементов или фрагментов раздражителя, то здесь еще и не помешает удостовериться, а не оказался ли процесс конструирования паттерна тогда и причиной появления лакун или, напротив, включения избыточных данных. То есть даже если не касаться предмета информационной транскрипции, и только и оценивать специфику паттернов обозрения, то они и позволят признание как требующие контроля в части, а позволяют ли они отождествление еще и как нечто «чистые и незамутненные» паттерны обозрения. Равным же образом философии не следует упускать из виду и то же влияние на технику формирования паттернов еще и конкуренции «линии прямого обозрения» и - «линии кодово-символьной транскрипции», причем в случае формирования паттерна обозрения еще и действующей как бы «в обратном направлении». Или - мобилизационные процессы, действующие в психике в момент реализации установки на синтез паттерна невозможно понимать как одномерные, хотя и допустимо характеризовать как одномерные уже на началах тщательной верификации собственно и приданной им одномерности. И еще в развитие предложенных оценок явно не помешает и постановка вопроса, а чем же, собственно, и занималась философия на протяжении четырех столетий, не оставляя попыток странного рода «доказательства одномерности» ощущения?

Огл. Паттерн как нечто «подлежащее синтезу»

Тому же обыденному опыту равно дано порождать и убеждение, что и образы сновидений - те же образы, что и образы прямого наблюдения. Равно и силе воображения еще дано порождать и формы как бы паттерна, уже адресующего нас к фиктивным источникам стимуляции - не только образам мифологических монстров, но и образам не реализованных конструкций или необычных визуальных форм - то есть образам систем, явно не образующих нечто физически реальный источник стимуляции. Так, то же сочинение музыки главным образом и исходит из возможности формирования в сознании композитора той имитации, что лишь впоследствии и находит воплощение в реализации как нечто «музыкальное исполнение», чему и дано инициировать в слушателях тогда и процесс формирования паттерна обозрения. Следовательно, вне реальности паттерна обозрения следует допускать существование и особой «реальности конструирования ‘свободного паттерна’», чему уже дано следовать и его собственным «законам совместимости элементов или фрагментов», тогда уже определяющим и специфику достаточности таких фрагментов для собственно синтеза паттерна. Отсюда нашу задачу и следует признать задачей анализа предмета, что такое стоящий вне реальности функциональных паттернов «свободный» паттерн, и что за специфике «достаточности для» образования мозаичной комбинации дано определять и такие элементы или фрагменты, что образуют собой тогда уже не более чем группу компонент под именем «средства синтеза» паттерна.

И первое, что не помешает сделать - это «выразить благодарность» за «подсказку» таким современным формам артефактов с «культурным функционалом», чем и возможно признание игровых наборов, в коммерческой номенклатуре известных как «паззлы». Тогда если судить теоретически, то специфика паззлов - это любым образом специфика несовпадения линий рассечения с собственно спецификой теперь уже визуальной фрагментации. И тогда уже в развитие предложенной оценки и следует отметить, что для синтеза образов, приходящих во сне или приходящих как идеи структуры квазираздражителей и характерно проведение линий рассечения уже непременно по границам предметно особенных фрагментов. Отсюда и собственно паззлы позволят осознание как тогда уже нечто «аномальная форма» реализации визуальных пространств, если и принимать за основу привычные для психики стереотипы. Хотя, при этом, невозможно исключение и того варианта, что теперь уже для психики усердных игроков в паззлы равно возможен и синтез образов с характерно нетипичным формированием линий рассечения. Другими словами, фактически и определяемая здесь привязка фрагментации наших образных построений к собственно условию предметной достаточности или предметной целостности фрагментов тогда и потребует теоретического осмысления.

Нашу попытку построения такой теории тогда и следует начать с задания такого понятия, как понятие миграционной состоятельности или, другими словами, миграционной адаптации фрагментов, не исключая и пояснения, что же оно тогда могло означать. В таком случае лучше все же подобрать некую образную иллюстрацию, и лучшей подобной иллюстрацией тогда и возможно признание одно время весьма популярного увлечения переделки серийного легкового автомобиля в автомонстра. Здесь тогда уже само развитие такой иллюстрации на основе визуально существенных элементов и позволит выделение двух принципиально значимых групп компонент - набора частей кузова и колес. И тогда, если нами и владеет мысль наделения такой системы очевидными признаками монструозности, то мы делаем все, что угодно, но лишь в отношении каждого из данных обособленных «пространств». Другими словами, мы притом, что располагаем любыми возможностями обращения днища крышей, а крыши - днищем, установки крышки багажника на место двери и дверного стекла на место ветрового, равно фактически лишены и возможности переноса существенных частей колес на кузов, а кузова - на колеса. Такого рода неизбежный образ наших действий тогда и позволяет объяснение различием в задаваемой подобным элементам «миграционной формуле» - здесь явно невозможна какая-либо общая формула, но возможны лишь две отдельные формулы - одна для кузова, и другая - для колес. То есть наши образы даже в сугубо искусственном синтезе и открыты для «склеивания» не произвольным образом, но уже согласно некоей установке, что и предполагает определение как подчинение совмещаемых фрагментов действию той же миграционной «формулы».

А далее благодаря осознанию подобного рода специфики нам и открывается возможность уже не ограничивать анализ пределами «совместимости фрагментов» лишь по условиям «миграционной формулы», но задания и более широкого, охватывающего и подобную специфику принципа визуальной экологии. Положим, «визуальную экологию» и следует определять как установку, собственно и позволяющую воображение любых химер или драконов, но воображение лишь в определенном порядке, фактически - одно лишь совмещение на условиях специфики укоренения. Такого рода специфика «укоренения» нисколько не мешает наделению туловища слона крыльями стрекозы, и, может быть, и присоединению к данной комбинации головы лягушки. Но если мы и вознамеримся на попытку образования в воображении «более хитрого» монстра пусть из «исходно простого» животного, положим, овцы, представляя ее существом, у кого кишечник выведен наружу и обмотан вокруг туловища по типу спиральной пружины, тогда построению подобного образа и воспрепятствует такое ограничение как «действие предустановки» визуальной экологии. Функционал визуальной экологии тогда и предопределит допустимость непременно лишь сочетаний как «внешних элементов», так и «внутренних элементов» и еще притом, что здесь же невозможно образование и перекрестной формы. По крайней мере, такой реально бесконтрольный оператор синтеза наших образов как то же сновидение уже любопытным образом следует такой установке. А если среди читателей настоящих размышлений и обнаружится абстракционист, что и поспешит с образованием художественного направления по имени «искусство визуальной контрэкологии», и в рамках подобного проекта и затеет попытку изображения черепах, натянутых на панцирь, то собственно подобную деятельность и следует определить как следующую непременно в порядке пострефлексивного искусственного происхождения. Отсюда же и собственно визуальная экология и позволит признание как безусловная в части, что ее нормирующее воздействие непременно и распространяется на любые возможности синтеза образа «естественного происхождения», но - не затрагивая и телеологически организованных рефлексивных установок. То есть визуальная экология никак не регулирует тренды, что уже прямо восходят к осознанию подобной формы «естественности» и потому и квалифицирующих себя как «преодолевающие» такую естественность.

И тогда если нормирование со стороны визуальной экологии - это практически обязательное основание синтеза произвольных или «свободных» образов, то у нас отсутствуют основания, чтобы исключать ее действие и в случае синтеза паттернов обозрения. То есть, как мы понимаем, синтез паттерна обозрения в психике неавтономен и в том отношении, что и предполагает обращение воспроизводством инерции визуальной экологии. На бытовом примере это хорошо понятно в отношении «верха и изнанки» верхней одежды - возможно, некую изнаночную ткань и отличают такие достоинства, что для носки пальто ее все же куда лучше пускать на пошив верха, но сама ее визуальная специфика не будет позволять такого варианта использования. Точно так же если уже нарочно декорировать верх пальто элементами изнанки, то и любой наблюдатель, воспринимающий такой розыгрыш всерьез, будет предупреждать владельца, что он вышел в пальто одетом наизнанку.

В смысле же предпринятого нами анализа и в целом аспект влияния «установки визуальной экологии» следует понимать существенным собственно в отношении, что всякое построение паттерна обозрения не просто мобилизует функционал перцептивного аппарата, но и не обходится без мобилизации или самоконтроля и по условию «соблюдения визуальной экологии». Тогда если и оценивать понимание подобной специфики философской теорией восприятия, то ее и следует признать как-то «покушающейся» на обретение подобного осознания, что, собственно и обнаруживают рассуждения о способности утверждений чистого опыта располагать и таким составом, где и «всякий элемент состава утверждения непременно и восходит к наличию элемента состава среды». Но непосредственно для нас уже следует признать важным то обстоятельство, что в виде нормирования со стороны визуальной экологии на нас и будет оказано влияние еще одной установки «технической реализации» синтеза паттерна, что и указывает на специфику его укоренения непременно в форме деятельности «перцептивного синтеза».

Огл. Автоматизм и директивность: установка и априори

Если и суммировать все выше сказанное, то остается лишь выразить удивление, каким же образом философию и озаряет странного рода идея противопоставления «опыта и априори». Самый что ни на есть «паттерн обозрения» определенным же образом и исходит пусть и из той же подсознательной, но - недвусмысленно установки, которую так или иначе, но и следует определять как нечто техническое априори синтеза паттерна. Однако к собственно предмету того, чем же именно в подобной связи тогда и следует понимать как бы «традиционную для философии» категорию «ощущения» мы все же обратимся лишь в заключении, а сейчас рассмотрим ту особенную ситуацию, когда синтезу паттерна обозрения и предшествует задание не подсознательной или автоматической, но уже осознанной установки.

В подобной связи тогда и следует напомнить о той самой особенности любого благовоспитанного человека, что и позволяет ему «увести взгляд», в его понимании, от не подлежащих наблюдению фрагментов. Практически ту же специфику следует видеть и в манере обращения взгляда теперь уже человека с чувствительной психикой, что и прилагает усилия к исключению из образуемого паттерна теперь и вызывающих отвращение фрагментов. Причем здесь также явно напрашивается и, увы, не доказуемое допущение, что способность смотреть «поверх» или «мимо» подобных фрагментов паттерна и будет относиться не только к способности исключения из образуемой панорамы непременно лишь края поля обозрения, но обязательно будет позволять и исключение любого такого фрагмента в любой части данного поля. Иными словами, если и прибегать к понятиям современного происхождения, то и собственно синтез образа в его качестве объекта реализации осмысленно заданной установки и будет предполагать одновременную трансформацию посредством своего рода введения в действие «редактора изображения».

То есть синтез образа обозрения помимо своего рода мобилизации для совершения подобного акта и своего рода «фоновых» подсознательных или инерционно сформированных установок будет подразумевать и возможность мобилизации средств его оперативной трансформации, но только вызываемых посредством своего рода «осознанного» запроса. Конечно, действие подобных вспомогательных функторов и будет обращаться увеличением продолжительности времени синтеза, хотя и здесь, видимо, следует ожидать тех же эффектов, что знакомы нам и по компьютерным технологиям, когда вызов такого функтора из долговременной памяти будет происходить несколько дольше, чем просто инициация в оперативной памяти. Во всяком случае, чтобы разобраться в подобных нюансах, и следует признать необходимой более изощренную постановку уже знакомых психологии экспериментов на предмет обнаружения эффекта «просачивания». Но уже в любом случае следует понимать, что те же автоматизмы и проявления своего рода «инерции синтеза» и составляют собой формы как бы «обязательной надстройки» для условно «простого потока» извлечения перцептивных данных.

Конечно, здесь следует обратить внимание и на предмет, а следует ли определять селекцию фрагментарных позиций паттернов обозрения функцией любого, а не только лишь благовоспитанных или характерно чувствительных особ? Скорее всего, здесь определенно следует допускать, что и собственно наличие способности проявления антипатии, а то - и симпатии, и следует понимать источником выработки подобного функционала. Но подобную проблематику все же следует соотнести с проблематикой исследований предметного познания.

Для философского же представления и следует исходить из реальности той специфики, что в определенных обстоятельствах построенные человеческой психикой паттерны уже представляют собой «отредактированные» паттерны, хотя, здесь же и получая признание в психике их построителя условно как «чистые» паттерны. А их синтезу тогда и дано предшествовать осознанию данным лицом самое себя уже как «построителя паттерна». В таком случае и суждение философии о предмете якобы «фальшивого смешения содержания действительного опыта с рассуждением о нем» и следует понимать не безоговорочно верным - в некоторых обстоятельствах действительный опыт никоим образом и не допускает отделения «от рассуждения о нем». Хотя нам и дана возможность настройки нашего восприятия, чтобы оно определенно представляло мир «таким, каким он нам кажется полным красок и звуков», нам также дана и возможность и такой настройки, чтобы восприятие позволяло и отключение ряда красок и звуков из получаемой картины. В любом случае любому серьезному анализу не следует исключать и предположения о возможности и такого функционала, что и позволит обращение нечто нарочитым угнетением некоей способности восприятия, чтобы оно и подлежало включению лишь в случае обращения на него установки активизации. И хотя подобный функционал, быть может, и не предполагает распространения на нечто «базисные формы» перцепции, но уже непременно будет предполагать приложение и ко всякого рода перцептивно «локальным» или частным функциям фиксации определенного плана «не генеральных» раздражителей. Отсюда же, видимо, и собственно раздражители будут предполагать разделение на виды, упорядоченные согласно приданной им «силе».

Огл. Заключение

Собственно идею настоящего заключения и следует понимать комбинацией следующих двух «отдельных идей». Одной из них и возможно признание идеи построения специфической «метрологии функции перцепции», собственно и определяющей возможность измерения таких характеристик, как чистота - нечистота, продолжительность и стадиальность синтеза отклика, а другой идеей тогда и возможно признание собственно представления о специфике очевидного несродства реалиям высокоразвитой психики той же философской категории «ощущение». Если идея «перцептивной метрологии» и допускает признание достаточной для возможного провозглашения «в объеме не более чем тезиса», то специфический смысл, как можно понимать, достаточно далекой от реалий действительного психического механизма философской категории «ощущение» непременно и заслуживает большего внимания. Если философская категория «ощущение» и есть в любом случае «далеко не то», что и составляет собой реальное психическое ощущение, то, в таком случае, чем же ее и следует понимать?

Конечно, здесь и следует обратить внимание, что далеко не везде в философии «ощущение» и предполагает истолкование как нечто непременно точечное и локализованное. Если для Джона Локка ощущение и будет представлять собой нечто «развернутое в психическом пространстве», определенно и коррелирующее с объемом возможностей отдельного носителя психики, то для Эдмунда Гуссерля оно и приобретает вид развернутого в пространстве его «технической реализации». Иными словами, Гуссерль и видит ощущение развернутым во множестве направлений, включая предощущение, постощущение и т.п. Но имеет место и другая традиция - Беркли, Юма, Канта, Гегеля, эмпириокритицизма и т.п., для которой «ощущение» непременно и обращается нечто локализованным и точечным и в этом и не выходящим ни в какие сферы или пространства реализации или укоренения. Открывший этот странный тренд Беркли уже явно лукавит в том, что если он способен видеть стол, то он уже его «видит» тогда и не предполагая такой возможности, что стол еще и следует «увидеть». В таком случае, в чем именно и следует видеть собственно предмет подобного суждения? Так или иначе, но мы позволим себе отказаться от анализа, что же здесь и следует предполагать в худшем случае, и ограничимся попыткой рассмотрения условной гипотезы, что же здесь и следует ожидать «в лучшем случае». В таком «лучшем» случае здесь и следует ожидать приведения такого «точечного» ощущения к условной конституции полного эквивалента раздражения. То есть тогда и следует предполагать наличие такого «ощущения», что вне своей технической специфики и позволяет отождествление в значении оператора раздражения, характерно идентичного репрезентации. Что нам тогда и обеспечивает возможность комбинирования элементов мира как комбинирования ощутимости; иными словами, вполне возможной здесь и следует понимать ту идею идеализации, что и обращает комбинации ощущений своего рода «чертежами мира». А это и есть своего рода концепция «доабстрактной эмпирической базы», что и обнаружит способность создания и функционала той альтернативной возможности описания мира, что и будет предполагать противопоставление физической идеализации и математическому структурированию. Подобную возможность тогда и следует определять как источник своего рода протомодели «пространства телесной конверсии», где комплексы формаций на уровне присущей им телесности и будут допускать отождествление как тем или иным образом комплементарные друг другу. Тогда если и обратиться к попытке обобщения, то и своего рода «подсознательной установкой» подобной философии в части провозглашаемого ею тезиса «точечной природы и технической отчужденности» ощущения и следует понимать создание своего рода «слабой модели» мира, что и позволит противопоставление формализованному моделированию уже как альтернатива со стороны наивного осознания. Хотя, конечно же, подобная идея очевидным образом и обнаруживает лишь относительную полезность, но она же и позволяет своего рода «художественному мышлению» не признавать недостаточности его претензии на самостоятельный выбор собственного же «вектора познания».

05.2017 - 08.2018 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru