Кураж -
основное наполнение современного медиа-месседжа

Шухов А.

Содержание

Анализ методов привлечения внимания, присущих современным СМИ и позволяет оценку, что, если судить по их действиям положение наиболее предпочтительного способа тогда странным образом и отличает способ придания содержимому заголовка тональности куража. Подобная практика, если она и не выходит за определенные границы, то вряд ли и вызовет возражения, если, положим, она и обеспечивает лишь наделение «оттенком интриги» серьезного смысла собственно и представленного так материала. Тем не менее, следует указать, что характерную особенность представителей современных СМИ и составляет собой нечто в известном отношении излишняя «импульсивность», собственно и составляющая собой причину распространения практики «интригующих приемов» привлечения внимания и на собственно содержание сообщения, что и обращается наделением последнего и характером в известном отношении «безостановочной зацепки». На наш взгляд, непосредственно подобная практика и порождает такое явление как трансформация дескриптивной функции СМИ в по существу литературно-мифотворческую. Тем не менее, мы все же и позволим себе посвятить настоящий анализ не предмету способности СМИ принудить читателя к отвлечению от действительности посредством погружения в миф, но уже непосредственно предмету функциональности своего рода гипер-метафорического толкования, непосредственно и привносящего во всякую реальность теперь уже «дополнение» в виде метафорического и аллегорического понимания. Как таковое устремление к обращению всего и вся аллегорией и метафорой тогда и следует определять в качестве основного средства вытеснения аналитического осмысления предметной специфики теперь уже в пользу замещения тем же излиянием потока эмоционального возбуждения.

Огл. «Простое осведомление» или анализирующее чтение

Но открыть настоящий анализ все же и надлежит исследованию, можно сказать, практически и исключенной для современных СМИ возможности, а именно построения медиа-месседжа в виде задания в особом формате предназначенного для «анализирующего» чтения. Нам, собственно, и следует обрести представление, что же, условно говоря, и составляет собой якобы неприемлемую для «современной коммуникации» способность употребления читателем получаемой информации как некоего дополнения той картины мира, что и развертывается у него на условиях постоянного пополнения новыми данными, так или иначе коррелирующими с характерными ему «информационными потребностями». И начать подобный анализ, скорее всего, и следует с выделения аспекта, собственно и определяющего такую характерную СМИ специфику, чем и следует признать функцию донесения непременно суждений, вряд ли предполагающих обращение средствами передачи теоретизирующего опыта. Если тем же СМИ определенно и не характерна способность передачи теоретизирующего опыта, то их предназначением и следует понимать теперь уже передачу нечто элементарных составляющих условной «широкой» осведомленности, в том числе, и в случае сообщения сведений о как таковых теоретических достижениях. В последнем случае в изложении СМИ эти исходно сложные для понимания суждения и принимают форму либо упрощенных аналогов, либо, положим, и допускают трансляцию посредством осведомления о тех медиа-эффектах, что подобные теории и порождают в среде научного познания. Тогда если сообщения СМИ непосредственно в силу присущей им природы и следует понимать нацеленными на элементарное дополнение осведомленности, то и собственно функциональность, отличающая ведение ими деятельности условно «обслуживания понимания» вряд ли будет выходить за пределы построения своего рода картины «простых альтернатив» или, скажем, элементарных описаний нечто форм «внешних» изменений. Практически в когнитивном смысле деятельность СМИ тогда и обращается построением такого схематизма картины мира, где наполняющая подобную картину информация и задает собой не более чем систему ориентиров для всего лишь совершения выбора некоторого «одного» перед какими-либо иными. Хотя подобное представление и не предполагает толкования, что различных по своей психологии получателей такой информации будет отличать одинаковая возможность ее усвоения, тем не менее, она все же означает, что сообщения СМИ уже явно исключают ту большую реконструктивную глубину, нежели предоставление указателя, эффективного лишь в части возможности простого «да - нет» выбора.

Собственно настоящая оценка и позволяет вывод, что извлечение информации из сообщений СМИ тогда и следует определять как развитие в сознании читателя экстенсивно множащейся картины нечто набора или коллекции «да - нет» ориентиров. Собственно если и отвлечься от проблемы качества подобного рода способа осознания мира, то СМИ и следует рассматривать как источник дополнения сознания структурой пространства ориентиров, а читателей СМИ тогда и определять как потребителей идей ориентирующих установок, недоступных для выделения в составляющем их жизненное окружение непосредственном или прямом опыте. СМИ уже явно не берут на себя решение задачи упорядочения системы таких ориентиров, хотя им и не отказано в праве декларировать приверженность определенной тенденции или вообще служить некоей идеологии. Отсюда собственно деятельность СМИ и следует оценивать не с позиций решения некоей сверхзадачи, но с позиций, здесь явно и возможно использование некоего нового понятия в нашем языке, обеспечения возможности адекватного серфинга в пространстве ориентиров. Причем характеристика подобного рода «адекватности» и будет предполагать определение согласно определенному спектру различных, часто специфических критериев. К примеру, здесь явно можно допустить, что для издания, предназначенного для тематической аудитории, адресованного домохозяйкам или любителям спорта, и следует признать существенной способность удержания характерного для него дискурса именно как непременно и вызревающего в пространстве опыта, собственно и данного подобного рода потребителю информации. Отсюда и собственно качественность СМИ и следует определять как такого рода характерную качественную специфику, что и будет состоять в способности поддержания среды для серфинга по образующему пространство ориентиров «полю», собственно и необходимому потребителю информации для реализации его некоторых деятельностных интенций. Причем также следует отдавать себе отчет и в том, что внешняя простота или даже нарочитая «элементарность» не будут обращать эту самую «качественность» чем-то непременно примитивным. Владение уважающим себя СМИ искусством подачи информации собственно и означает владение искусством приспособления содержания и структуры публикуемых сообщений к порождению процессом их чтения (мы здесь любую форму ознакомления и будем далее называть «чтением») вторичного процесса формирования инициативного или внутреннего отклика. Иными словами для СМИ ознакомление с их информацией - это и есть построение как бы своего рода «обратной связи», установки на погружение именно в данную конфигурацию пространства ориентиров. Тогда чтобы понять специфику подобного рода «формы взаимодействия» СМИ и его читателя, нам и следует представить читателя СМИ в роли условного оператора, собственно и осуществляющего процесс «анализирующего чтения».

Итак, читатель способен ощутить узость поддерживаемого его сознанием «пространства ориентиров» и потому он и обращается к СМИ в надежде изыскания новых ресурсов, собственно и служащих эффективному заполнению подобного пространства. При этом он в таком своем намерении еще и следует идее целостности подобного образуемого в собственном сознании пространства ориентиров, что тогда и составляет собой как бы «цель второго порядка» обретения подобных ориентиров, даже невзирая и на такие непременные особенности данного «вида пространства», как непременно и отличающие его спонтанность и неупорядоченность. Читатель потому и разделяет идею «целостности» формируемого пространства ориентиров, что исполнение функции «центра притяжения» в подобном пространстве и предназначено личному эгоизму, или, скорее всего, нечто комплексу представлений, собственно и соотносимому в понимании читателя с такой любопытной условностью, что и составляет собой нечто «экспансивное средоточие» индивидуального эгоизма. Отсюда собственно чтение и позволит понимание как нечто предполагающий разделение на два отдельных акта порядок ведения когнитивной деятельности, где положение первого подобного акта и будет принадлежать поступку задания фокуса внимания и второго - выделению в контуре подобного фокуса (в данном контексте, группе сообщений) новых значимых читателю ориентиров. При этом и собственно подобную «составную» операцию и следует рассматривать именно как некоторого рода событие «интенсификации прагматической востребованности». Здесь, в частности, если подобная сфокусировавшая интерес читателя тема не будет оправдывать пусть и неосознанно, но ощущаемую им потребность в расширении пространства ориентиров, то подобная специфика тогда и послужит основанием для переоценки читателем в сторону понижения той же присущей данной теме репрезентативной «фокусирующей» притягательности. А равно же, если и будет иметь место особый случай «неумелой подачи» фиксирующего знака, то читателю будет открыта и возможность повышения ранга подобной «притягательности», например, посредством отказа от определения ценности некоего сообщения по всего лишь собственно и выведенному в заголовок признаку. Иными словами, для усвоения информации, непосредственно и построенной по принципу трансляции «пространства ориентиров» важно совпадение с содержанием прагматической установки чтения. О нацеленности на достижение подобного эффекта тогда и следует говорить именно в случае работы СМИ, «добросовестно» исполняющих возложенную на них функцию.

Определенное нами понимание функции СМИ как служащих удовлетворению некоей когнитивной потребности тогда и позволит выделение теперь уже и некоторых основных черт той формы проявления интереса к предоставляемой ими информации, что в нашем понимании и позволяет отождествление под именем анализирующего чтения. Читателя в обстоятельствах «анализирующего» чтения и следует определять как лицо, совершающее операции поиска вначале важных для него маркеров фокусирующей притягательности, а далее - раскрытия в собственно и обозначенных данными маркерами сообщениях новых значимых для него ориентиров. То есть «анализирующее» чтение тогда и следует понимать нечто простым компаративным многоходовым поиском данных, собственно и предназначенных для одноуровневого позиционирования. Подобная манера чтения определенно и будет исключать признание в качестве чтения в собственном роде, явно не представляя собой функционала «переключения психики» на собственно ритм подачи нарратива, но уже определенно и допустит признание своего рода «работой пчелы» сознания, снимающей взяток из множества источников, только лишь и упорядоченных до структуры текста. Отсюда как таковому «позитивному» СМИ и следует представлять собой систему удобной навигации для подобной деятельности, собственно и доносящей в несумбурной, легкой в связях продолжения и гомогенизирующей форме те данные, что непременно и доступны для извлечения посредством операции «анализирующего» чтения.

Огл. Прагматика в ее значении «установки второго плана»

Знакомство с реальностью современных СМИ и заставляет предполагать в них направленность, далеко не созвучную собственно и мотивирующей потенциального читателя прагматике, и потому и понимать их деятельность нечто разновидностью в известном отношении «шоу дурных клоунов». И важнейшим основанием для подобного столь резко звучащего утверждения и следует признать специфику очевидной иррациональности, нарочито и проявляемой СМИ и непременно и противопоставляемой прагматике осмысленного усвоения данных. Характерную особенность современного СМИ непременно и составляет позиционирование в качестве нечто «медиа-продукта», собственно и поддерживающего определенный уровень занимательности, а потому «в обязательном порядке» и курьезного по содержанию, и в силу этого и диссонирующего с возможностью осмысленного усвоения данных. Собственно отсюда и будет вести свою историю и как таковая приверженность к основанной на диссонансе эмоциональной структуре смыслового пространства, эпатирующему контрасту трагического и комического, нарочитой утрированности и чрезмерной гиперболизации особенного. Если, например, в прагматическом смысле такого рода структура представления и позволяет, с одной стороны, предметную типизацию и, следовательно, пригодность для построения прагматически определяемой ассоциации, то, с другой, она уже не позволяет калибровочного упорядочения, введения в рамки определенных масштабов, типов или комплексов. Если, напротив, ряд сообщений СМИ и обеспечивают удобную калибровку, то тогда вопреки ожиданиям прагматически мыслящего читателя, они и погружают его в бесконечную «игру консонанса и диссонанса», тогда само собой и порождающую картины представлений, уже явно оторванных от реальности. Читателю как бы и предлагается забыть об изначальном намерении извлечения ориентиров и задать взамен подобного рационального посыла теперь уже собственно эмоционально стимулируемое возбуждение, или, например, обрести состояние своего рода «ментального удовольствия».

Полотну СМИ как пространству смыслов нарочито и предполагается придание такого состояния «рыхлости», что и обеспечивает возможность той же блокировки навигации по подобному пространству именно как по хранилищу ориентиров, собственно и обеспечивающему возможность их выбора. Вездесущие «посмейся» и «погорячись» тогда непременно и вытесняют «запомни», а выделение прагматически важных фокусировок и предполагает замещение на трансформизм психических состояний «погорячись благодаря этому, когда сверстанное рядом другое и поможет тебе успокоиться». Собственно и следующее данной стратегии СМИ тогда и разотождествляет себя с положением функтора «пространства подбора ориентиров», потому и обретая облик симулякрически единого замещающего имитатора реальных источников психического опыта. Очевидно, что подобного рода СМИ потому и следует определять как предлагающего себя уже не в качестве нечто «продукта», собственно и обеспечивающего хоть и достаточно примитивное, но развитие осведомленности, но продукта, обеспечивающего для представителей перерегламентированной современности чуть не полную имитацию ранее реально захватывавшего человека «потока психического». Этим СМИ и превращает себя из источника осведомления в специфически настроенный раздражитель, в котором элементы осведомления не более чем и обращаются средствами образования фактуры воссоздаваемых комплексов раздражимости. Поэтому и сценография, собственно и практикуемая подобными СМИ, фактически и подчиняет себе пусть и немудрящие, но все же адаптированные к самой простой регулярности, принадлежащие мета-восприятию, восприятию в его поведенческом закреплении, принципы упорядочения смыслов. Определяющий пространство смысла порядок в подобного рода СМИ уже непременно и предполагает подавление сценографическими началами воссоздания спектакля событий, или даже полноценного «репертуара» подобного рода «потока событий».

Поэтому, по законам жанра, для подобных СМИ и существенно не обращение к присущей читателю функциональности «продолжательного пополнения» осведомленности, но непременно и значима способность наделения контента свойствами «выхода», свойством производящего эффект в данной аудитории «артистического номера». Подобное СМИ тогда и обращается тем «коллективным актером» во множестве ролей, чему и надлежит «сыграть» множество номеров преподнесения новостей, причем сыграть таким образом, что читатель, ищущий симулякров для недостающей ему психической насыщенности бытия, и не испытывал бы разочарования в бедности картины подобной имитации. В историческом же разрезе подобную картину и следует определять как продукт навязывания систематического знания ориентированной на фольклор среде, то есть, проще говоря, продуктом введения обязательного среднего образования. Население в своей массе как сохраняло, так и продолжает сохранять специфику носителя эмоциональной культуры, но содержание этого своего культурного пространства оно уже вынуждено черпать в безапелляционно насаждаемом его сознанию систематическом знании. Подобная ситуация и исключает для СМИ любую иную манеру представления, кроме как театрализацию семантической обыденности. Ну а специфический читатель, тот, что и оказывается в положении ищущего в подобной театрализованной семантике новое пополнение своего пространства ориентиров, тогда и утрачивает собственно подобную возможность всего лишь в силу одной «неудобоваримости» для решения подобной задачи уже явно столь неподобающего порядка семантического «наполнения». Чтение сообщений, собственно и ориентированных на возможное «обыгрывание» и обращается для подобного читателя в немыслимо сложную задачу, в операцию, совмещающую сброс сценарного обряжения и возвращение к нормализованной семантике. Поэтому лучший выход в подобной ситуации - это исключение для себя подобного рода источников информации.

Огл. Наша формула постановки задачи

Итак, основанием нашего ожидаемого решения и было избрано то допущение, что и предполагает отделение друг от друга условного «рационального порядка» формирования интереса к сообщениям СМИ и присущей последним характерной практики как бы «режиссуры», явно препятствующей рациональности восприятия потока сообщений, собственно и построенного в подобной «манере преподнесения». Но, следует понимать, данное допущение все же не обеспечивает нам и какой-либо возможности разрешения интересующей нас проблемы, собственно и заключенной в предмете очевидной неопределенности природы такой свойственной современным СМИ характерной особенности, чем и следует понимать специфическую «структуру высказывания». Предмет подобного рода «структуры высказывания» это ни в коем случае не собственно построение в виде грамматической конструкции, но теперь уже предмет построения высказывания именно в его функции обращения или же некоей трансформации предмета в антипредмет. Именно поэтому мы и озаботимся формулировкой теперь уже некоторого другого необходимого нам допущения, определения высказывания в непосредственно значении «средства преподнесения» содержания, а далее и исследуем влияние того обстоятельства, каким же именно образом некое предметное начало и допускает трансформацию в форму условности уже в его отношении и составляющую собой нечто «антипредмет».

Тогда мы и позволим себе согласие с правомерностью принципа, что высказыванию в его утилитарной достаточности непременно и следует располагать способностью донесения предметно особенного. Дело в том, что представление об «особенном» часто в примитивном рассуждении и предполагает подмену на представление о нечто частном. В частности, валюта CCCP официально не допускала возможности свободной конвертации, но на практике все же использовалась как предмет обмена у всякого рода валютчиков, тем или иным также поступая и в обращение на рынках стран Варшавского пакта. Отсюда собственно специфику «особенного» и не следует видеть тем объемом специфик, что или принадлежат общей предметной сфере, или - хотя и принадлежат различным сферам, но при этом уже достаточны в качестве величины «объема», необходимого для оценки некоторой данности или условности во всем многообразии связей, обретаемых ею в некоей особенной ситуации. В таком случае данность и будет допускать выражение посредством характерного ей особенного лишь в случае действительно адекватной констатации ее принадлежности некоторой ситуации, когда посредством самой подобной данности и охватывающая ее ситуация и будет допускать отображение посредством отличающего ее признака «охват». Условие «достаточности охвата» часто и упускают из вида в том случае, когда и обнаруживают стремление к сведению картины действительности в целом лишь к поступкам «короля», тогда и не учитывая такой позиции перечня значимых обстоятельств, что и составляют собой действия преданной королю свиты, явно и позволяющей представление в значении самостоятельного начала. «Особенное» в любом случае и следует понимать именно такого рода распространением, чьи существенным условием непременно и следует определять важную здесь специфику отсутствия незначимого окружения. Если у «особенного» и появляется как бы «незначимое» окружение, то оно и составляет не более чем условие «нейтрального фона» ситуации, когда такая ситуация тем или иным образом и переходит границу того контура, что, собственно, и выделяет ее «в качестве ситуации». «Особенное», собственно и раскрываемое названными нами условиями конституирования, тогда и позволяет изображение именно на положении нечто «недвусмысленно вовлеченного» в определенный порядок вещей.

Тогда и перевод «особенного» в «частное», реализация предмета как антипредмета, собственно и будет располагать таким началом, как незамысловатая операция «подстановки множества статистов». Посредством подобного действия некая данность тогда и будет предполагать обращение своего рода символикой «возвышающегося» героя, при условии обрамления средой ничего не значащего «наполнения». В качестве же подобного «наполнения», определенно и не предполагающего возможности осмысления, и возможно использование не только форм, играющих роль «заполнителей», но и условий регуляризации, начиная физическими пространством и временем и так и вплоть до биологических и социальных характеристик тех же уровня развития или уровня культуры. «Антипредмет» - это непременно и есть упор на изолированный аспект или демиурга, тем и объединяющего собой всю способность совершения, где непосредственно окружающая его среда и допускает обращение в нечто полностью пластичную фактуру. Антипредмет» - это центр без того, что он центрирует, притягательность без того, что способно выразить к ней критическое отношение, самодостаточность без характеристик ее адаптации и своего рода «специфики равновесия». «Антипредмет» - это всегда «условие перелома», некая способность, для которой непосредственно факт приведения в действие и означает возможность категорического обращения в некоем ходе развития. «Антипредмет» тогда и следует видеть как бы не точкой бифуркации, но бифуркацией в ее собственной своего рода «бифуркационной бытности». В подобном отношении нашей задачей тогда и следует определить выделение подобного рода фиктивно «ключевых» антипредметов, и соотнесение порождаемого подобным образом предметного «зазеркалья» с характерно обеспечивающими его донесение литературными, стилистическими и композиционными приемами подачи сообщений. В подобном отношении тогда и не помешает приведение здесь и нескольких слов о специфике синтеза гротескного антипредметного способа подачи содержания и конкретных приемов развертывания повествования.

В данном случае мы не обязательно предполагаем обсуждение именно реальных текстов определенных СМИ, соединяя в нашем рассуждении и образцы их действительной продукции, и, здесь же, и созданные нашим воображением их заместители. Для нас не столь существенно, действительно ли кто-либо и прибегал к использованию подобных приемов, или же подобные приемы не более чем «потенциально возможны», - важно, что СМИ не исключают для себя употребление и подобного рода манипуляций, что и обуславливает потребность в теоретическом осмыслении самого «пространства видов подачи» антипредметного содержания.

Огл. «Антипредметные» структуры смысла как характерная реальность

В таком случае, если сообщение СМИ и допускает построение на условиях своего рода «полного переноса» выражаемого смысла в нечто среду смыслового «зазеркалья», то подобную разновидность «творческого» подхода вряд ли и следует определять как источник хоть сколько-нибудь существенного интереса для аналитически углубленного читателя. Отсюда и теперь уже нечто «реальной» ситуацией востребования интересующей нас «антипредметной формы» построения сообщения и следует понимать придание сообщению конфигурации «еще окончательно не вытесняющего» составляющую предметного «охвата» (или «объемлемости») в собственно содержании сообщения. Тогда непосредственно и следуя этому пониманию, мы и обратимся к рассмотрению нашего по существу единственного примера, а именно, случая антипредметной трансляции посредством сообщения СМИ определенных ассоциаций с тем содержанием, что, так или иначе, но известно нам и в собственно предметной форме. Иными словами, мы и предпримем попытку рассмотрения антипредметной трансформации определенных особенностей в предметном отношении достаточно известного нам нечто.

То есть мы и используем здесь наше знание некоего предмета, на наш взгляд, добротно изученного на материале множества источников, и возьмем в качестве образца антипредметного представления отображение такой конкретики в одном из комментариев СМИ. Предмет же подобного комментария СМИ мы и заведомо позволим себе признать преследующим цель рождения весьма специфического интригующего интереса, но не раскрытия картины «вокруг» некоего положения дел. Итак, «Ленин пришел в мир» и «сумел сотворить чудо, совершить невозможное, умудрился найти точку опоры и перевернуть планету, повернуть ход истории в другую сторону». Ленин благодаря подобному изображению и обретает облик демиурга, а мир - лишь жалкую реальность пластилина, для которого собственное содержание и есть «явное ничто» в сравнении с замыслом творения. С разумных позиций подобные идеи в наше время может рисковать формулировать разве что идиот, однако, мастерски владеющего пером автора все же не следует характеризовать как «идиота», но непременно и следует характеризовать как пересмешника, фактически и издевающегося над характерной невзыскательностью, непременно и отличающей определенного плана читателя.

В таком случае нам и следует обратиться к выделению существа следующего тезиса:

… Ленин осуществил свой безумный, казавшийся утопическим проект в заведомо неблагоприятных условиях. У него не было собственных вооруженных сил (типа многотысячных отрядов СС), а его партия представляла собой узкий круг маргиналов, страшно далеких от народа.

Тогда мы и построим наше рассуждение «с нуля», но не с нуля в смысле высказанных нами посылок теории антипредметной смысловой структуры текста СМИ. И начать нам тогда и следует тем, что и позволить себе признание конструкции приведенного высказывания уже определенным образом и позволяющей оценку именно как употребляющей такие средства, чем и следует понимать те же самые контингентную аргументацию и оценочные суждения. Если и сопоставить одного Галилея и когорту католических схоластов, то в силу того, что присущие им представления о физике движения и исходят из предложенного Аристотелем принципа «убывания», то, с этой точки зрения, если и признавать адекватность контингентного метода аргументации, и возможно определение движения как «наделенного свойством убывания». Собственно данное допущение тогда и позволяет нам открытие списка антипредметных выражений данного текста с занесения в него выражения «казавшийся утопическим проект». Далее следует оценочная констатация «заведомо неблагоприятные условия», опять же, по сути, и вводящая некоего субъекта, что и подтверждает правомерность подобного «заведомо». Наш список антипредметных конструкций этим и позволяет пополнение своей второй позицией. Далее следует «у него не было собственных вооруженных сил», быть может, в силу того, что симпатии рядового состава Кронштадтской морской базы целиком и были адресованы стороне белых. Здесь же и та оценка, что «его партия представляла собой узкий круг маргиналов», быть может, и охватывала подобного рода «круг», мы уж опустим для простоты один из предметов данного утверждения, вне собственно значения, непосредственно и определяющего в некоторых конкретных условиях важность условия широкой или узкой социальной опоры. Ну а «страшно далеких от народа» также будут позволять двоякую оценку, - народу дано равно возлюбить и непосредственно «героя», и, подобным же образом, и «равного себе», это уж и предназначено решать собственно «народу» и тем склонностям, что и отличают данную человеческую общность. Отсюда специфику антипредметности в целом данного высказывания и следует рассматривать как продукт порождения определенной схемы, в свою очередь явно и очерченной некоторым числом мазков, что и образует основание для наложения на него и неких произвольных утверждений. Тогда уже непосредственно данную схему и следует определять как подразумевающую, что от всякого проекта и следует ожидать рациональности, возможности исполнения лишь в благоприятных условиях и еще и его же непременную опору на огромную силу и только признанные фигуры, еще и воспринимаемые в народе непременно в значении «равных себе». Антипредметность здесь и начинается с инкапсуляции в рассуждение непосредственно отношений недвусмысленно выстраиваемой схемы, за которой и следуют по существу голословные высказывания о несоответствии такой схеме уже воображаемых автором реалий. Более того, помимо подобного рода явно абсурдистской схемы, читателю навязываются и просто «явно анекдотичные», а иногда и «всего лишь» противоречащие реальным историческим фактам оценки. Мы еще забыли, что многотысячные отряды в период захвата власти нацистами как раз и формировало СД, но никак не СС…

Далее, этот же рассматриваемый нами текст одаряет читателя и следующим утверждением:

Строго говоря, Ленин достиг высшей власти вопреки всякой логике. Вся его биография до 25 октября 1917 года (по старому стилю) - это цепь почти беспрерывных поражений.

Нам любопытно тогда любопытно узнать - в каких именно спортивных баталиях Ленину и доводилось проигрывать, с каким счетом, и какая такая лига и проводила подобные «турниры»? Однако в смысле адресованного «поиску ориентиров» чтения, сама практикуемая подобным высказыванием постановка вопроса и позволяет задание очередной антипредметной схемы - исторически «объективно», в противовес всего только «субъективистски» проявляющимся реалиям, Ленину и следует быть лидером «побеждающей команды». И опять-таки, здесь также имеет место и предложение вывода, никак не основанного на исторических фактах, противоречащего свидетельствам о способности Ленина обеспечивать себе преимущественные позиции далеко не в единственном политическом конфликте. Более того, власть, если некритически последовать антипредметному «подсознанию» автора найденных нами в СМИ высказываний, несет в себе «разумное, доброе, вечное», а собственно и определяющим ее началом тогда и возможно признание непременно «логики».

А далее фантазия нашего автор и выходит на стадию своего рода «литературного» осмысления реалий:

… царская охранка создавала ему гораздо меньше помех, чем товарищи по партии. Его так и не избрали единоличным лидером РСДРП, хотя он очень этого хотел и добивался. Его авторитет не признавали, он переругался со всеми видными социал-демократами.

Он отколол от партии группу с громким названием «большевики», но почти на всех съездах она оставалась в меньшинстве. И даже среди большевиков он то и дело оказывался в одиночестве, его идеи и инициативы не принимали ближайшие соратники, осенью 1917 года он готов был действовать в обход ЦК, поднимать вооруженное восстание силами немногочисленных, но преданных отрядов.

За десять лет до того, после провала революции 1905 года, которая застала его врасплох, как впоследствии и февральская революция 1917-го, Ленин попал в ситуацию полной безысходности и безнадеги, остался без средств, без малейшей надежды на успех своего дела.

Реально в приведенной цитате можно комментировать каждое из приводимых утверждений и в каждое без особого труда и позволит выделение характерного для него антипредметного наложения. Непосредственно же в части собственно и характерной ему фактуры, тем не менее, при историческом подтверждении всего лишь некоторой части данных утверждений, данное высказывание также располагает еще и реальным антипредметным наполнением, поскольку собственно и допускает выражение и некоторых достаточно известных домыслов или даже прямой лжи. Но мы все же и позволим себе уже не предпринимать проверки каждого принадлежащего этому сообщению свидетельства, поскольку уже явно перегрузим настоящий анализ непременно избыточной ему проблематикой. Однако спецификой значимого мы и позволим себе наделение того обстоятельства, что посредством подобного развития сюжет как бы и выходит на «сюжетный простор»: вот он, извольте взглянуть, уникальный и непременно оторванный от каких бы то ни было реалий демиург, чья воля и допускает обращение как бы «скрепляющим узлом» событийного пространства.

Но собственно на данном повороте сюжета автор уже в известном отношении «оступается» и допускает, если внимательно и вникнуть в смысл сказанного, уже момент явного саморазоблачения:

Многие подпольщики-революционеры в такой ситуации спивались, кончали с собой. Но он никогда не сдавался и не унывал. Сквозь все препоны, несчастья и поражения его вела - и привела - к победе целеустремленность, пламенная энергия и железная несгибаемая воля. И в то же время - редкостная тактическая гибкость. Ленин весь соткан из тех самых «кричащих противоречий», о которых он писал в своей статье о Льве Толстом «как зеркале русской революции».

В политике он был беспримерный, как сегодня сказали бы - безбашенный - авантюрист, постоянно изобретал планы фантастических, невероятных операций.

В марте 1917-го, стремясь пробраться на родину, он всерьез собирался принять чужой облик и даже писал своему товарищу Вячеславу Карпинскому: «Возьмите на свое имя бумаги на проезд во Францию и Англию и я проеду по ним через Англию (и Голландию) в Россию. Я могу одеть парик. Фотография будет снята с меня уже в парике, и в консульство я явлюсь с вашими бумагами уже в парике».

Как тогда и показывает сравнение первого и последнего абзацев, приписываемая Ленину гипертелеология почему-то и обнаруживает способность уживаться и со столь же поразительной наивностью. Более того, глубокое знание истории того периода и позволяет думать о характерном тому времени социальном формате довольно простых, если уже подойти с мерками нашей современности, правил игры, вдобавок и о наличии круга единомышленников, столь же, по существу, недалеких в присущих им интенциях, что и непосредственно интересующий автора «творец истории». Но собственно «логика» повествования здесь собственно и рассчитана на способность читателя лишь посредством «беглого взгляда» пробежаться по тексту подобной «повести» и потому и неизбежно «проглотить» характеристику Ленина в отождествляемой ему роли «мессии».

Скорее всего, на данном пункте нам и следует поставить точку в нашем знакомстве с некоей попавшейся нам на глаза публикацией СМИ, тогда уже в остальном ее содержании и переходящей к изображению событий, хорошо усвоенному той частью авторов, что столь успешны в приведении любых обстоятельств к форме «фарсового начала» драмы. Однако нам здесь явно невозможно не обратиться с предложением и нашего собственного ответа на вопрос о смысле адресации возможному читателю подобного рода «интеллектуальной продукции».

Как бы то ни было, но приведенное нами сообщение все же и позволяет оценку как наделенное и определенной содержательностью вполне достаточной для использования приводимых данных для наполнения «пространства ориентиров» в сознании определенного круга мало взыскательных читателей. С другой стороны, сама присущая приведенному нами изложению «нарочитость» в известной степени и предостерегает хотя бы часть потенциально интересующихся описываемым предметом в отношении притаившейся в подобных «данных» опасности некорректного отождествления представленных там свидетельств. На наш взгляд, для критически мыслящей части читателей уже совершенно очевидно, что определенно не стоит торопиться с заимствованием представленных там оценок.

Тогда собственно в смысле подлежащей нашему решению задачи и следует признать несущественным то понимание, что и будет допускать построение на основании усвоения подобной информации, собственно и несущей некую «антипредметную нагрузку». Тем не менее, мы все же готовы признать существенным и обретение оценки, какой же именно смысл в подобном антипредметном навязывании и постарался реализовать писатель, или, возможно, и заказчик этого сочинения манипулятор общественным сознанием. Очевидной целью распространения подобного сообщения мы и склонны понимать идею того сорта предложения пространства ориентиров что рано или поздно, но непременно и позволяет распознание заимствовавшим его читателем уже в значении тем или иным образом парадоксального. Так, если сравнивать характеристику «защищенности» вводимых здесь смыслов, например, с характеристикой «защищенности» той же идеи коммунизма, то и очевидно, что соприкосновение с действительными фактами уже куда скорее будет приводить подобные поверхностные смыслы к опровержению в форме характерного недоверия. Напротив, если дать себе труд проследить судьбу все же достаточно осмысленной ее творцами-утопистами идеи коммунизма, еще не сразу раскрывающей характерную парадоксальность, и потому и сохраняющей притягательность для множества последователей, то она и обнаружит несколько «иное свойство», если и сравнивать ее с судьбой фактически «слабо защищенных» от опровержения сообщений современных СМИ. Последние же непременно и рассчитаны на порождение в понимании большинства читателей вполне определенных в смысле характерного для них уровня интеллектуального развития мыслительных представлений. Но и для человека, не брезгующего извлечением ориентиров из подобного рода сообщений, рано или поздно должна обнаружиться и очевидность собственно и присущей подобным сообщениям парадоксальности. Собственно подобную «плохо прикрытую» парадоксальность, на наш взгляд, тогда и следует определять как в известном отношении кураж («манеру развязности») в ее значении смысловой доминанты современного медиа-месседжа. Но какой же интерес и представляет для СМИ или же их владельцев или конкретных заказчиков позиционирование самоё себя в роли рано или поздно разоблачаемых лжецов? Такой смысл существует, и его природу в таком случае и следует прояснить.

Огл. Скрытый смысл «игры в обман и его разоблачение»

Конечно, первое, что приходит на ум при прочтении предложения, поставленного в заглавие настоящей части нашей работы, это описанная в романе «Мастер и Маргарита» известная сцена в театре Варьете. Как ни странно, но вполне адекватным также выглядит и предположение некоей пока непонятной выгоды, собственно и извлекаемой из подобного рода игры «в обман и его разоблачение». Существенный смысл подобной игры и следует видеть не в способности подобного обмана задерживаться на длительный период, но именно уже в навязывании стереотипа собственно недолговечности претензии человеческих представлений на статус «истины». Человек располагает способностями как придания поиску «истины» статуса некоторой деятельностной подлинности, так и видения подобного занятия практически малозначимым. Целью игры «в обман и его разоблачение» тогда и следует понимать создание у разыгрываемой так публики убеждения в малозначительности не просто «истины», но и множества ориентиров, собственно и образующих те или иные «пространства осведомленности». Это своего рода навязывание ценностного релятивизма, и именно его в значении цели деятельности СМИ тогда и следует понимать недвусмысленно очевидным, но тогда уже не очевидно следующее - а почему же именно подобные «игры» собственно и находят поддержку у читателей?

Видимо, данное рассуждение и следует начать той мыслью, что системы жестко закрепляемых ориентиров несколько менее эффективны в сравнении с системами «подвижных» ориентиров. Читатель собственно и ценит возможность, доходя в подобном забвении и до состояния явной дезориентации, собственно способность осознания ориентира как утратившего значение, и именно это и гораздо легче сделать, если ему и предоставить возможность обретения осознания, что подобный ориентир намеренно и был представлен явно неподлинным образом. Присущий читателю жизненный опыт таков, что в качестве «неизменного» ориентира он готов видеть лишь принцип, согласно которому уже конкретные поведенческие ориентиры непременно и предполагают понимание уже в значении облегченных, если и характеризовать их уже в смысле возможности «загрузки» и «выгрузки». Читатель в какой-то мере сам и провоцирует СМИ на совершение подобной когнитивной «манипуляции», поскольку и обнаруживает готовность в обстоятельствах неудачи употребления ориентиров, собственно и извлекаемых из подобного заведомо «неподлинного» позиционирования, уже отнесения собственной неудачи на непреодолимый «балаганный» формат уже, пожалуй, и как такового миропонимания. Читатель, как следует думать, и склонен ценить собственно и отличающую предлагаемое ему миропонимание способность отличаться как в высшей степени «необязательностью», так, помимо того, и свойством обращения «не обязывающим».

Тем не менее, ориентир не наделен и возможностью несения на себе и черты окончательной неподлинности. Ориентиру все же не дано быть и формой того или иного уже «кричаще» ложного свидетельства. В таком случае и правомерен вопрос, в какой же мере ориентир, невозможный без реализации в нем функционала не более чем «условно неподлинного», и допускает изощренное и не сразу очевидное «наполнение» вводящим в заблуждение содержанием? Подобную возможность собственно и придает ориентиру та характерная ему специфика, чем и следует видеть сведение представления лишь к порядку, ограниченному отношением элементарной фиксации. Ограниченный в своих содержательных возможностях ориентир тогда и позволяет развертывание понимания данности лишь до момента выделения в его развитии положения только лишь исключающего всякое расширение «представления» того или иного понимаемого. Скорее всего, наилучшим примером новости, собственно и ограничивающей ее получателя лишь осознанием «представления» и следует понимать сообщение «о состоявшихся в CCCP выборах». Да, действительно, в данном государстве и разворачивались события, собственно и предполагавшие отождествление посредством слова «выборы», но из этого уже определенно не следует, что подобные события и отличало значение в действительном смысле слова «выборов». Тогда и те же бесконечно наполняющие СМИ «просто-фиксаторные» множества представлений именно самой своей не то, чтобы «скрытой», но и интуитивно очевидной и первичной неподлинностью и провоцируют их усвоение непременно в формате весьма и весьма условных смысловых «констант».

Изображенное здесь положение и находит развитие даже еще и в формировании той превалирующей группы читателей, чье понимание явно более высоко и оценивает СМИ, нарочито облегчающее их собственное читательское разоблачение неподлинности предлагаемых им ориентиров. «Быстроразоблачаемость» тогда и обеспечивает повышение скорости серфинга на подобного рода, как правило, непременно имитационных полях «кандидатов в ориентиры». Само сознание качества невостребованности сложного понимания в отношении быстро заимствуемого и так же быстро отбрасываемого возможного ориентира и позволяет, без фиксации на подобной сущности, собственно переход в режим «быстрого перемещения» между возможными полями подобных «кандидатов», происходящим еще и посредством смены точки приложения собственно «потребности» в ориентирах. В этом смысле «неподлинность» ориентира - это неотъемлемая черта мира, живущего постоянным изменением характера деятельности. И здесь уже в качестве «ориентиров» и востребованы исключительно оценки, что по легкости возможного в их отношении скепсиса, по существу, и доступны для достаточно недалекой в самой своей природе индивидуальной способности осознания. Но причину здесь следует видеть не в характере современного мира как реальности неизбежной «перемены вида занятия», но в характере современного мира как «мира неустойчивости» ценностных иерархий. Собственно установка на неподлинность и возникает из того, что иерархия ценностей и существует не более чем в значении «действительной только в данный момент». А далее - уже как бы «слово в слово» по Булгакову деньги чудесным образом и обращаются этикетками от минеральной воды.

Огл. Рисунок кисточкой хвоста или мир безумного креативщика

Динамика современной нам действительности и обнаруживает вступление в свои права порядка, что фактически и означает невозможность для продукта, созданного талантом и трудом человека непременно и успевать с обретением признания в присущем ему «качестве продукта». Если в «старое доброе время» моду и отличала способность держаться хотя бы несколько лет, и тогда уже меняющиеся фасоны и стили собственно потому и предполагали осознание в значении характерной «функции», то практикуемое в наши дни ежегодное обновление коллекций устраняет и само осознание эстетических идей в присущем им значении объектов опыта. Современная чересполосица явлений, артефактов и событий тогда и будет позволять отождествление в качестве той формы социального порядка, что явно и исключает признание того же требования рациональности непременно в качестве своего рода «всеобщего» начала. Именно поэтому и положение непременной составляющей современных представлений и будет отличать иллюзию «не обязательности» условия рациональности, всего лишь и обращаемого не более чем субъектом замещения характерной для него специфической «ниши». Лучшей иллюстрацией этому и следует признать ту же современную одежду «рваного стиля», чьи элементы декора собственно и составляют искусственные дыры, потертости и заплаты. В этом смысле для наших современников креативность уже явно выходит из подчинения императива рациональности, а отсюда и право заявления себя в качестве творческой личности и приобретают пусть и не в буквальном смысле слова, но уже в своей роли специфических подражателей те же самые «безумные» креативщики. Конечно, человечество и в этом его решении как бы «полностью рационально», эксплуатируя убеждение, определяющее идиота не более чем в известном отношении формой условно «полезного» стимула социального и интеллектуального прогресса, самого собой не наделенного способностью преодоления культивирующей его идиотизм условной «вольеры». Однако и предметом настоящего анализа все же избрано не современное состояние общественного сознания или развития культуры, но узкая проблематика месседжа, собственно и подлежащего передаче посредством канала коммуникации. И здесь и собственно специфика подобной среды и позволяет обнаружение ранее неизвестного в человеческой истории стимулирующего начала, чем тогда и обращается инъекция иногда и всего лишь «вакцины», а часто и полной «дозы» идиотизма. Хотя подобного рода прием определенно и не позволяет отождествления в значении прямого продолжения наполняемого, по преимуществу, исключительно куражом медиа-месседжа, но он также позволяет и понимание как обеспечивающий и некоторую параллельную для исследуемой нами коммуникативной функции возможность. В чем тогда собственно и следует понимать непосредственно специфику подобной «инъекции идиотизма»?

Тогда нам следует прибегнуть к рассмотрению примера. Положим прохожий, следующий вдоль витрины фирменного спортивного магазина, наблюдает вывешенный там баннер: «каждой команде нужна скорость света». Даже слабое знакомство с русским языком и позволяет увидеть в подобном высказывании неожиданное исчезновение слова «достичь» или какого-либо аналогичного ему по грамматическому смыслу слова или же выражения. Если не углубляться в собственно содержание слогана, то его предназначение и следует понимать служащим не более чем единственной цели: принуждению получателя подобного месседжа уже совершенно отказаться от подключения способности рационального мышления. В смысле, например, цели преследуемой рекламой это и будет указание некоего ценностного ориентира, в определенном отношении хоть и посредством подобной «идиотской» проекции, но уже подчеркивающего высочайший класс продукции рекламируемой торговой марки. В данном случае идиотство порядка проецирования уже никоим образом и не позволит обращения хоть сколько-нибудь существенным препятствием в перенесении признаков превосходной степени с некоторой совершенно никак не относящейся к собственно предложению продукта формации на собственно продукцию определенного производителя. Отсюда идиотство в его значении смыслового начала месседжа и будет позволять отождествление теперь уже в качестве средства построения проекции, собственно и указывающей, например, на специфику порядка «инако, но, тем не менее, отличающего» подлежащую указанию данность. Хотя для «не дешифрующего» получателя, возможно, валиден и в принципе любой признак или отличие, указывающие на присутствие здесь признаваемой им превосходной степени, поскольку он уже ни в коей мере и не расположен к проявлению и хоть сколько-нибудь существенной степени любопытства.

Тогда и смысл очевидно допускающего «идиотизм» месседжа и позволит понимание изображением способности самовыражения, самоутверждения или самореализации, закрепляющей и самого самореализующегося в собственно данном статусе вне какого-либо применения к подобной статусной позиции любого рационального скепсиса. Именно подобная специфика тогда и позволит демонстрацию как бы «креативности вне рациональной оговорки» или, что более точно, креативности в качестве маркера элитарности, для которой не действует такое ограничение как рациональность или для которого как таковой просто еще и «не существует рациональности». История уже содержала примеры не сдерживаемых никакими ограничениями проявлений самовыражения, но в наше время специфическая «не знающая удержу» креативность и представляет собой, по существу, некий уже получивший «широкое распространение» продукт. Мы «креативны потому, что креативны», а все иные, неспособные к обретению самооригинальности через пусть совершенно бессмысленную креативность, по сути, и позволяют понимание как не располагающие «Я». Что, собственно, и порождает реализуемую современными СМИ установку на тотальную креативность, в своей массовой форме собственно и возможную именно потому, что предметом творчества и возможно обращение любой условности, вне налагаемых на нее рациональных ограничений. Подобное «творчество ради творчества» тогда и обращается средством побуждения столь ограниченного самовыражения, что вряд ли способно претендовать на постоянство пребывания в статусе маркера персональной идентичности. В этом оно и похоже на те же предлагаемые СМИ легко девальвируемые ориентиры, и оно равно таким же самым образом и допускает простоту заимствования и равно и предание забвению. Тогда и следует думать, что для мира постоянного смещения фокуса творческого и жизненного интереса уже непосредственно возможность побуждать и реализовывать себя в явно преходящих как бы «креативных» проектах и составляет собой еще одну существенную возможность социальной адаптации.

Огл. Заключение

Собственно смыслом предпринятого здесь анализа мы и склонны определить любопытный вывод об отличающей современную социальную ситуацию ее специфике как в любом случае среды «условных ценностей». Собственно задача погружения существования в подобную реальность тогда и предполагает возложение на специфическую коммуникацию, собственно и позволяющую, так или иначе, установление условного статуса пусть не наиболее значимых, но огромного множества социальных ценностей. Приобретая подобное качество, действующие ныне медиа коммуникации и перестают действовать в качестве коммуникаций реального осведомления, в качестве чего они и действовали еще даже относительно недавно, и приобретая тогда специфику средства поддержания характерного социально ориентированного интеллектуального тонуса. Собственно для них по существу бессмысленные «новости спорта» и означают куда более важный элемент видения действительности, чем ситуация в политической, экономической сферах или области общественного сознания. Перестраиваясь под требования подобной парадигмы, современные медиа потому и прибегают к изменению метода подачи и тех сообщений, что теперь уже и действительно допускают содержательную реализацию, как бы хотя и обращаясь в них к существенному, но одновременно же и придавая собственно строю сообщения тональность куража. Несмотря на подобное положение предлагаемый ими сервис не испытывает недостатка востребованности на современном рынке информационных услуг, на деле располагая здесь статусом «лидера продаж». Подобный эффект, скорее всего, и позволяет объяснение непременно одним - наличием потребности в некоторого рода компенсаторном и тренинговом обслуживании, где уже значение комплементарного по отношению индивидуальной психологии и непосредственно и обретает как таковое понимание многочисленных реалий мира как «реалий незначимого».

06.2010 - 05.2017 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru