Фикция позитивной интенции

Шухов А.

Некий автор непременно и предпочитал предпосылать своим рассуждениям, а его рассуждения также непременно и поднимали тему метаматематических алгебр, следующую характерную преамбулу: «данное рассуждение является дилетантским». И тогда и мы, уподобляясь названному автору, и позволим себе признаться, что характерная произвольность излагаемых далее идей и допускает их отождествление в известном отношении чуть ли не само собой очевидным домыслом. Более того, и саму приданную нами данным рассуждениям свободу их ведения и будет определять специфика столь неограниченной, что иногда это могло бы и шокировать читателя. В известном отношении мы и позволим себе здесь «подмену великого простым» или, скажем, подстановку вместо великого некоего уже и не особо и глубокого «простого». Но одновременно мы все же и позволим себе отметить, что великое потому и достойно признания «великим», что оно все же столь многогранно, что непременно и исключает сведение к самим собой «простым» формулам. Но, конечно, здесь мы не станем задаваться целью погружения в определенное великое непременно во всей приданной ему глубине, а, по существу, и ограничимся обращением к предмету тех присущих ему особенностей, где оно, пусть это и не «так правильно» сказано, и балансирует «на грани неудачной шутки». Тем более, что и само эстетическое в, увы, непременно и присущем ему ханжестве либо же просто лишено всякой способности к различению подобного рода «видов» или же в известном отношении вполне определенным образом явно «недолюбливает» подобный предмет.

Однако нам не помешает спуститься на землю - другими словами, найти возможность определиться: а действительно ли мы согласны «следовать фактам»? И тогда уже сейчас нам и следует поторопиться с предупреждением, что мы и не обещаем «следования» фактам, но собственно предметом рассуждения и определяем сущности, что скорее и позволяют признание подобными фактам. А тогда уже с позиций въедливой критики нечто не заданное посредством прямого отождествления, но только лишь «следующее из» слов никаким образом и не позволит признание фактом. Наш взгляд тогда и будет направлен не на нечто в его качестве «совершенно» верного, но лишь на предмет данной нам своего рода «возможности прочтения», что собственно и придает некоему вызревающему в нашем сознании впечатлению как бы «качество факта». Тем не менее, сама возможность «признания фактов» такого особенного явления, чем и следует понимать тот же «обмен любезностями» по существу и не исключает опровержения; как таковое наличие «выраженного» отношения явно не означает его побуждения определенной мотивацией, что как мотивация, можно допустить, может быть, даже и не существовала. Каждая эпоха это в любом случае и «характерный этикет», а иногда и просто сложно проникнуть в присущие тому времени «порядки построений», можно вспомнить, что в простом народе пока в твой адрес и не раздадутся самые, что только возможно, грубые речи, то до того тебе и не получить признания за «своего». И здесь же и самому восприятию сложно обойтись без «характерного фокуса» - где-то, быть может, и одна аллегория сменяет другую, а где и сами коннотации и аллюзии совершенно и подавляет привычка к прочтению «непременно прямой» и одной лишь … «прямой речи».

А отсюда и право перевернуть первую страницу нашей «скучной истории» и следует предоставить размышлениям на тему - «а не существует ли и второй бог помимо первого?» Мы, конечно, не об изысканиях в предмете теологии, «что бог?», «как бог?» - речь здесь, как «следует из контекста», и идет вовсе и не о том … , да мы лишь просто позволяем себе вольность помыслить - «возьмем, и отбросим все сомнения: наличие первого бога само собой и порождает наличие второго!» И тогда и такой «второй бог» точно также и будет ниспосылать его заповеди «порядкового второго», что кто-то еще и будет заносить теперь уже и на некие подобающие «скрижали». Но мы все же поступим проще - забудем «что есть» заповеди, скрижали и просто пороемся в домашних архивах. И там и обнаружим ну вовсе завалящую книжонку, где и сможем прочесть: «Мы лишились в Лермонтове поэта, который по содержанию шагнул бы дальше Пушкина». И тогда нам только и остается - поторопиться с выражением нашей искренней благодарности, хотя точности подобной меры по существу и мешает одна вещь - собственно отсутствие данной меры. Тем не менее, это оценка - это же само «слово божие», но непонятно одно - зачем же нам «множить количество» и добавлять «порядково следующих богов» при официальном единобожии? Видимо, в собственно том обстоятельстве, что «есть бог», а помимо того и «еще бог» и следует искать идею некоей «тайной доктрины», но мы, однако, задержались с нашим предисловием, а потому и пора переходить к фактам, хотя от нас уже и принесены извинения за нашу смелость в их отождествлении «как фактов».

Тем не менее, предмет таких «фактов» все же следует понимать вопросом «сугубо» философским. Тогда и следует начать с «банальных» фактов, - хотя они и «факты», но, конечно же, и «не факты», поскольку о них и вряд ли и кто знает. Жил такой писатель, и, можно сказать, даже поэт, Пушкин Александр Сергеевич, и были у него друзья … были!.. А были у него приятели? – Были! А были ли у него враги? Были. Это отвратительные, … да все они не вызывающие симпатии… А были ли у него соперники, на … литературном поприще? Ну, скажем, был некто Шишков - тот определенно стоял в ряду его оппонентов, но … не в том суть. Но … не следует ли тогда вспомнить и какие-то слова, вроде «Сквозь тьму веков и … хартий пыль», но … дело-то все прошлое. И к чему они, эти самые слова? Хотя, конечно, может быть к тому, что «Когда Владимир наш Солнышко-князь… » В общем и целом - вроде бы, и имела место некая переписка, а, может быть, и просто «обмен посланиями». Другими словами, с кем-то Александр Сергеевич и переписывался и ему лично некто, а, возможно, и для публикации и присылал эти самые вирши. Но не завел наш великий поэт себе личных друзей, да хотя бы приятелей ни генералов, ни полковников, только Горчаков, но в генералы он выбрался уже … при Александре Николаевиче. А вот в то время. Но добросовестные публикаторы приводят: «По совету Жуковского и … (мы пока откажемся назвать здесь фигуранта прямо, но оставим многоточие) Александр Сергеевич обратился с всеподданейшим прошением». Ну, неважно, … интересующая нас тема… темна, признанные наукой интерпретации видимо пока только ожидаются… Кто-то советовал, писал и, в ответ, … ждал «бейронского пения». Видимо, не дождался. Хотя … мы все знаем. Но тогда что же это такое сам «ответ» - вроде бы как-то не шагу за рамки культурной нормы и как-то стыдливо: «… с похмелья пожинай», - и от кого… ? Не надо… совершенно и не стоит! А, с какой стати, … почему же «не стоит»!?

Но мы лучше отойдем от скучного занятия коллекционирования «фактов», и обратимся к такому полезному делу как покаяние. Мы не хотели! Мы не намеревались и не желали! Мы всецело и неуклонно выражали «за»! «Я чувствую, друг мой, всегда Твой локоть, а также плечо…» Но так ли невинно выплескивание той воды, это смешной вопрос… В общем, вернемся к нашему покаянию: все официально, мы брали за основу только «официальные данные», научно подтвержденные, и ни на что вне рамок «признанного наукой» определенно мы себе и не позволили сослаться. Слюнявя палец, листали книжечки со стихами за 1828 год! Нигде и никогда не переходили грани. И выяснили одну совершенно пустяковую штуку: поднимаемая проблема столь малозначима, что никто, и совершенно справедливо, никакого внимания и не обратил. Ну, никто! Правда стоит назвать (Детгиз, 1954, автора пренебрежительно «не упомним»):

Тем временем Пушкин сходится еще и с другой группой писателей, с даровитым поэтом и критиком … во главе. Писатели эти, в число которых входили и чудаковатый друг Пушкина по лицею В.К. Кюхельбекер и могучий, самостоятельный талант – А.С. Грибоедов, не составляли какого-либо литературного объединения, но равно исповедовали один общий принцип естественности и простоты, близости к простонародному языку, богатому яркими, образными оборотами. Правда, примыкавшие к этому направлению писатели не всегда последовательно придерживались этих принципов, а Пушкин, с своей стороны, во многом расходился с … .

'…' – указывает, нам и приходится положить себе на сердце этот камень, на наше собственное литературное хулиганство. А в чем же, наконец, Пушкин «расходился и сходился»? И как это они успели умудриться – «исповедывать» и вроде бы то самое, и, видимо, одновременно совершенно иное? И почему непременно «при свете дня» и никогда не «во тьме ночной»?

Но Россия, странная такая вещь, - всегда жила подпольем. Казалось бы, нам уже и предложили выйти из подполья, - а мы не выходим!.. И виной здесь не начальство с его бесконечной «чуждой» народу «экономической» реформацией, а причина наша собственная. Область наших интересов определяем именно мы, и не определяют они, «они» же со своей вечной атмосферой собачьей свадьбы к нам … скорее всего, просто даже не имеют какого-либо отношения. Начальство как пребывало, так и … заигралось в своих начальственных видах, и … напрягать голову оно да явно не привычное. «Мы» же, просто привыкшие искать осмысленности, ищем таковую совершенно странным образом. Приходится, как ни печально, «смыкаться с подпольем». Другого пути узнать о «товарище милом, но лукавом» видимо не существует. Не о нем, конечно, вообще, но в смысле «о товарище…». Так или иначе, приходит время отказаться от «официального курса», добросовестного чтения только «признанных» и написанного самим «солнцем нашей поэзии». «Спасибо подполью», оно поможет нам слегка подсократить нашу литературную безграмотность:

Скажи, парнасский мой отец,
Неужто верных муз любовник
Не может нежный быть певец
И вместе гвардии полковник?

Может, может, Александр Сергеевич … Тогда, наверное, просто «Саша», это 1815 год. Мы не будем говорить, почему это «не везде» и не всегда, читайте источник, ссылка на него будет дана в конце наших дилетантских записок. Но пока мы … раскроем наше инкогнито, выделив момент, интересный в силу собственно заявленной темы, дав слово самому нашему источнику, Альфреду Николаевичу Баркову:

Читатель еще получит возможность убедиться в имеющей место в пушкинистике характерной тенденции: выводить из поля зрения читающей публики все, что может бросить тень на светлую память Катенина — несмотря на то, что это наносит совершенно очевидный и колоссальный ущерб раскрытию творческой биографии Пушкина.

Полноте, Альфред Николаич, какая «память Катенина»… ? Речь совершенно не о том: да кому интересен этот Катенин, может, скажете, о нем кто-то знает?.. Да никто о нем толком и не знает! Дело идет о более высокой ценности, о ценности совершенной и абсолютной, - о символе «веры». Видите ли, Пушкин должен быть одинок, вознесен, и мыслить только и исключительно высшими категориями. Но он не «наш бог», он наш Иоанн Креститель, тот, что сделал Бога реальностью. Без него этот самый Бог не выдал бы своего божественного откровения. «Тьфу», - скажет вдумчивый читатель, все эти горы словоблудия и всего-то ради единственной банальности, - «а король то голый!»… Но феномен в другом: поиске веры там, где и собственно искать такой «веры» … просто не следует. Насчет «веры», будьте любезны, спрашивайте у вероучительной публики… А смыслом литературы все и следует видеть порождение наслаждения (наслаждение бывает разного свойства), и в том Пушкин и прав - литература по своей природе романтична, но как этому наслаждению и проявиться при чтении Евгения Онегина в столь строго предзаданном дидактическом ключе? (Здесь не помешает пояснить, что Альфред Николаевич все же советовал нам писать это название без кавычек.) У некоторых ну просто совершенно определенно и создается впечатление, что в роли повествовательного или даже «никакого» (эпического) текста этот Евгений Онегин ну явно странен! Читать Евгения Онегина в ключе поиска в нем дидактики это непременно и равно тому, что «Ваньку Жукова» и постараться прочесть всерьез, но в «мафии дидактиков» явно что-то со слухом, вот в чем дело … Тогда и приходится «выступить с предложением» - а не стоило бы нам разобраться?

Но существует ли как таковая возможность наполнения облика человека шармом клинического идиота? Существует, и способ достаточно простой - просто приписать его мышлению самый, что ни на есть эпический мотив! Положим, сидит Александр Сергеевич и пишет Евгения Онегина. Зачем? Допустим, что наша американизированная бизнесофрения незамедлительно и поспешает с «полным и окончательным»: да ради получения гонорара… Нет, ответ абсолютно неверен: Александр Сергеевич все же пишет «энциклопедию русской жизни», - все много и в объеме одной книжки, к тому же еще и «бонус» – положено на рифму! Но реально зачем, что именно побуждало Александра Сергеевича писать Евгения Онегина?!! Да впечатления от Михайловского: такие они хорошие друзья и приятели и … приятельницы, что я … про них! Бог, наконец, предложил свой ответ: его волновала судьба потерянного поколения! «Им овладело беспокойство, охота … в общем, то было предание перу засевшей в голове нетленки!» Эпос, эпос, и ничто иное кроме эпоса. А Хейзинга … ? В общем … далее так и следует: словесное вулканирование, наивысшим образом и выраженное «Войной и миром», и, добавим, «затрагивающее» и «проникающее», но … не содержащее в смысле импульса сюжета никакого элемента индивидуальной психологии. Литература, а высокая – тем более, это вам не игра, а игра – не более чем самая главная из «целого ряда» услуг казино. К сожалению, как приходится признать, бедноват получается наш интенциональный ресурс, но это так, к слову… Нам следует сказать здесь о нашем собственном впечатлении: если Евгений Онегин и был … шпагой, то тогда мы и готовы с ним согласиться, если же только эпически-патетической химерой, - лучшее место ему помойка. (Более мягкая версия: раздраконить его на поэтические фрагменты.) Все дело в интенции: нашей, его, того, кто писал и … верующих в богов…

А смысл шпаги открыл … Альфред Николаевич Барков. Интересующий же нас феномен и следует признать состоящим в «факте» совершенной невостребованности подобного смысла, как будто мы поверили в какой-то такой «марксизм два», также подобно первому и делящий мир, но уже как-то по-своему «на пролетариат и буржуазию второго сорта». А поверить нам и довелось собственно в мир без «дикарей и цивилизации», «науки и культуры», «риска и страха» и т.п. Возможен лишь ведущий нас вперед «автор – пролетариат» и при нем же и вечно оппортунистичная «буржуазия – читатель», конечно же, тянущая назад. Мир в такой парадигме и видится неодолимой дихотомией «высокого и низкого» и лишается … самой создающей его игры. А в «игре» выиграл Катенин: не коронован, не канонизирован, не политизирован и не … опошлен. Сражение он проиграл, Бородинское поле покинул, но кампанию – выиграл. Его просто «не сделали», он остался как бы неумехой-поэтом с несколькими интересными вещами (не знаю, как в смысле «черты культуры», может быть, неуместные коннотации выталкивают их и «за черту»), но ему просто повезло … остаться «самим собой». А другие … закрепились «в речах бога», и им, попросту говоря, как-то и «не повезло». …

Но, конечно, мы явно обращены не к литературе, но к социальной реальности - ну почему обществу столь неинтересно то, о чем, собственно, мы и решились поговорить? Фактически имеет место открытие, причем весьма существенное, но и одновременно же оно не встречает и какого-либо отклика - ни реакции, ни критики. Почему отношение к культуре и обращается своего рода «религиозным почитанием», а не положим, простым эмоциональным отношением или любознательностью в хорошем смысле слова? Кстати, Баркову, как мы склонны думать, просто одного не довелось увидеть - лучший, с наилучшей проработкой деталей портрет Катенина - это именно портрет из-под карандаша Пушкина, причем явно существенно лучший, если и сравнивать с полу-иконописным «портретом маслом». Но, быть может, здесь и вступает в действие злая воля того самого «бога», что уже упомянут, кому и довелось разделить имя с тем сапожником из Тбилиси, чья слава погремела исключительно посмертно. Но, скорее, «бог» не причем, преграды естественной любознательности все же не вне, но внутри нас. Нам определенно не преодолеть желания понимать мир сколько только возможно простым, и потому и иметь склонность даже и гению приписывать банальный мотив. «Парадоксов друг» - это же именно мера себя, а не кого-то постороннего. Но тогда уже в этом самом несчастном «нашем» представлении «гений» - это творец всего, чего пожелаете, но никогда не парадокса. Нам же, «в нашей простоте» и дано мыслить хлебом и златом, быть может, бравадой, но ни в каком случае не парадоксом, и потому к нам и не закрадывается и мысли, что гений-то непременно и «мыслит парадоксом». Его способность избегать «конечной дефиниции» и ввергать нас в двусмысленности собственно и сбивает нас с толку, фактически и вынуждая к наделению и его самого все той же банальной «позитивной интенцией». И собственно подобная способность и нас из приверженных «праведной вере» и обращает поклоняющимися тельцам, то бишь в поклоняющимися тем, что только и умеют любое ускользающее обращать банальным. И именно «банальное» и рождает в нас благородное горение, а парадокс – явно не в состоянии …

Отсюда и проистекает «вполне естественное» продолжение: великое определенно не позволяет признания не-парадоксальным. Другое дело, что некоторое великое, зная о судьбе предшественников, и возводит свою парадоксальность в гротеск. Для Булгаковского персонажа обязателен дуализм прототипа, но мы остановимся на одном: на прототипе духа, но не на прототипе поведения. Ему нельзя приписать однонаправленности синтеза, и потому и следует извлекать лишь то, что и открыто уже непременно для нашего извлечения. И вновь нас сдерживает наша строго фиксированная … фокусная позиция интереса. Это какой-то странный когнитивный феномен: понимать Шекспира … исполнителем (помните, на чертеже, - исп.: Иванов) письменного документа «сочинения Шекспира». В «правовом поле» (такое оно, возделанное «с огрехами») и наличествует правовой факт «письменный документ», «документ текста», и вот он, а что же еще? - и именно он и обращается источником правовой квалификации «авторство». Хотя, следует проявить справедливость: в наше время Шолохову теперь и ставят в упрек и «ошибки списывания» и недоумевают, откуда же ему и удалось набрать столь представительную коллекцию метафор, странным образом и восходящую лишь к единственному источнику? В таком случае, как же нам тогда и устранить этот странный «фокус» обращения нашего интереса, и не чуждаться парадоксальности и позволять себе поиск не только одной, но и нескольких «позиций наблюдения»?

В таком случае и следует признать оправданным возвращение к рассмотрению проблемы «канона и прочтения». Вернее всего здесь поступают поклонники Талмуда: они полностью отделяют «говоримое» от «читаемое». «Говоримое» штучно, связано с языком и еще и конечно в приданном ему количестве букв одинаково, что в целом, что и на страницу в частности. Вы можете думать что угодно, но изменить это вы не в состоянии. Я не знаю, как можно перевести фамилию «Лиходеев», скажем, на венгерский язык, но на нем она … перестает говорить. Сейчас такая мода передавать фонетику, но не в фонетике дело. Дело, как ни странно, в аббревиации, - не только сам, но и другие о нем говорили Л.Д. (тогда говорили). Не понимая этого Л.Д., мы не понимаем пародийности этого просто … выкраденного сюжета! Отринувшее артефакт, «выскользнувшее из местечковой рутинности» письмо утрачивает и смысл само собой письма:

Должен сказать, что возбудив ходатайство о визе, я особыми телеграммами (курсив наш – А.Ш.) напомнил и …, и …, что они пользовались, …, в том числе и моим гостеприимством. Телеграммы мои вряд ли оказали на них большое действие.

Получается, что для небанального и следует понимать существенным такой любопытный аспект, как установка «читать как». Здесь мы можем вернуться к открытию Баркова: не заставляя нас читать так, он говорит о существовании установки «как читать». Но нам может быть совершенно не любопытен момент постижения самой авторской идеи, и посему мы и можем выбрать следование за перипетиями текста только своим прочтением, видя в той коллизийно-стилистической картине новаторские элементы определенно лишь собственного познания. Но непонятно другое: зачем возводить в канон мета-чтение, чей-либо опыт собственно и «построен» по поводу того, «что есть» некий текст. Это означает только одно: реальный гений не является гением декларируемым, напротив, уже реальным для нас и следует понимать уже собственно «гения» преобразования в банальное, что и освобождает нас от груза парадоксальности. В таком случае «мои телеграммы» совершенно не будут оказывать ни на кого совершенно никакого действия, и потому и царит этот самый бог, покровитель банального видения. Нам трудно говорить здесь о феномене мета-существования в виде отражения банальным осмыслением, потому что нам совершенно неинтересны непосредственно банальные смыслы. Нам интересно то, что небанальное не может быть прямым, а именно - оно в любом случае и требует парадоксальности; напротив, мир банального и есть проекция позитивной интенции, а мир небанального есть проекция сложной интенции. В этом смысле само раскодирование как еще один способ возвращения небанального в банальное также будет изначально создавать в нас и эту самую «позитивную» интенцию. Но во «втором изводе» оно также способно создать в нас собственно и рождающее такое небанальное сомнение в окончательности смысла. Но почему общество все же так и склонно ревностно оберегать обскурантизм собственного зрения?

Нас, например, поэтому и перестает удивляет, почему тот самый «бог», в силу линейности присущего ему эстетизма, и видел за Лермонтовым столь высокую степень величия. На наш же взгляд, сама Лермонтовская эстетика – это эстетика юношеской непосредственности, и она далеко не в такой мере способна порождать интерес. А вот почему мы видим в культуре только показания указывающего на «бурю» барометра, это … довольно сложно понять. Культура, все-таки, предназначена учить изощренности, и в этом и следует видеть смысл собственно и присущей ей парадоксальности. Существует другая идея культуры, в которой культура предназначена учить простой чувственности, и это мешает окунуться в соблазн насладиться неопределенностью. Даже если Катенин и послужил мишенью только одного наиболее значительного произведения Пушкина, это придает ему … черты дьявольского величия. Он должен быть не только культурно преодолен, но и культурно усвоен, усвоен в культурной переработке, вот что говорит нам Пушкин. Наивная же культурная среда не понимает этой столь непростой проблемы «усвоения», низводя все, чтобы то ни было к несению функции дидактики. Для русской культуры вообще характерна такого рода эволюция, - превращение, быть может, всего в дидактику, как бы «идущую на замену» религии. Собственно «гением» такой дидактики тогда и оказался Сталин, понимавший культуру только как инструмент селекции на «доброе» и «злое». Как бы мог поддержать М. Вайскопф, Сталин и проявил себя как гений «кумулятивного построения». Возможно, до сих пор функция культуры и питается потребностью власть имущих в дидактике, но господство такого положения собственно и означает, что культура практически не возникает за пределами этого «питания». Но это произошло не сейчас, а произошло тогда, когда и появился уже известный нам «бог», и культура собственно и была превратно истолкована именно как предназначенная для подкрепления дидактики.

Если это так, и наших носителей культуры собственно и следует толковать как «воинство дидактики», то имеет смысл … и провозглашение лозунга «культура без дидактики». Но одновременно же это явно не означает и «культуры без парадокса», и здесь речь не о том, чтобы освободить место какому-нибудь «ню-арту». Для возникновения «культуры без дидактики» тогда и следует проявиться и «культуре дуэли в культуре», и той же самой шпагой, разящей, прежде всего, одну из фигур в культуре, и послужил роман «Мастер и Маргарита». А то, что заодно перепало Ра…., вернее Берлиозу, можно признать частностью.

Но самый «мефистофельский» момент обсуждаемой нами проблемы и следует видеть в том, что такое мощное «воинство» деятелей культуры никоим образом и не выглядит лишь «кучкой заговорщиков». И также вряд ли уместной здесь и следует понимать хотя бы какую-либо из версий «теории заговора». А тогда причиной предпочтения определенных ценностей и следует определить психологию. Можно говорить о «психологии позитивного начала», внутренне удерживающей от «переступания грани». Но здесь получается куцая картина, та же самая, как та, в которой … Ленин видится не знающим латыни. Ленин на взгляд «ленинца», пожалуй, и мог оказаться не более чем «марксистски мыслящим почвенником», но никак не лучшим в России литературным учеником Цицерона. Конечно же, если и признать правомерность вывода о нашем нежелании «чтения написанного», то можно и подумать о предмете очевидного отсутствия в нашем обществе и самой лингвистической культуры. Как и об отсутствии лингвистической культуры в том же английском обществе, явно недружественно настроенном к текстологически тщательному прочтению Шекспира. Возможно, культурный процесс недоступен для публики, протекает где-то вдали, а публике только и дано подбирать объедки со стола такого пиршества. Возможно, «внутренняя дисциплина» культуртрегеров будет заставлять их отказываться испробовать наиболее изысканные блюда. Возможно … это «возможно» бесконечно, но … простота безмерна, и, возможно, и автор увидел нечто неуместно просто и потому и не преуспел в построении анализа парадоксальности самой культуры как «отрицающей саму себя через ‘позитивный’ настрой самих же ее апологетов». Во всяком случае, мы так и не предложили ответа на вопрос, «так» это или «иначе»…

05.2008 - 05.2017г.

Необходимые для понимания данного текста
- литературные произведения «большого формата»

1. А.С. Пушкин, Евгений Онегин
2. А.Н. Толстой, "Приключения Буратино"
3. М.А. Булгаков, "Мастер и Маргарита"

- литературные произведения «малого формата»

1. П.А. Катенин, "Старая быль"
2. П.А. Катенин, А.С. Пушкину (При посылке "Старой были")
3. А.С. Пушкин, "Ответ Катенину"

- литературная критика

1. С.В. Никольский, "Над страницами антиутопий К. Чапека и М. Булгакова", М., 2001
2. "Онегинская энциклопедия", статья "Катенин", 2006

- "официально не признанная" литературная критика

1. А.Н. Барков, "Прогулки с Евгением Онегиным"
2. А.Н. Барков, "Роман Михаила Булгакова "Мастер и Маргарита": "вечно-верная" любовь или литературная мистификация?"
3. П. Маслак, ""Буратино - народный учитель страны дураков""
4. И.А. Фролов, "Уравнение Шекспира, или "Гамлет", которого мы не читали"

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru