Теория структур интерпретации

Шухов А.

Содержание

Пример «на затравку» - понятия «вторичной выраженности»
Синонимичность как многоликая однозначность
Изображения зубчатых колес
Интерпретация - сапиенсная стихия
Процедурное начало структур интерпретации
Мера доминанты контента
Образный агент - комплекс и комбинация силы и слабости
Субординация линий как начало метафрагментации
От «сугубо инициаторов» к структурам-«предпанорамам»
Донесение в имени содержания, реализуемого как описание
Имена, способные приоткрыть «скрытые пружины» интриги
Сущности-рассказы
Формы, доступные усвоению как «вкрапления»
Индикатив или нечто сознаваемое как функционал индикации
Метаиндикативы
«Функционал отпечатка» и природа техник
Чертеж - точка фокуса и распределенная периферия
«Пятно» и - «несмываемый след» пятна
Идеи районируемых зон
Выпадающее включение «микрофабулы» в линейные структуры
Заполнение, заполнители и меры концентраций
«Отпечатки погруженности», мелодизм и пейзажность
Заключение

Построение теории структур интерпретации видится нам как построение подраздела общей теории информации, охватывающего проблематику достаточности средств представления (или - средств сообщения, донесения) сведений в как таковой исполняемой функции таких средств.

Сама собой неразработанность такой проблематики предполагает открыть экскурс в теорию структур интерпретации лишь представлением иллюстрации и, в ее развитие, «общего зачина»; в роли иллюстрации достаточна и аллегорическая картина. Положим, мы располагаем мешком и равно набором вещей, если определять их как наделенные объемом, то в совокупности превышающих объем мешка. Или - как не усердствуй, но мешку дано вместить лишь часть вещей, но важен и порядок укладки - аккуратная укладка позволяет размещение больше вещей, чем укладка внавал. Отсюда мешок по отношению поглощаемых вещей - не только предельный, но и релятивный объем, что определяет и способ укладки. Если перенести аллегорию на такую форму структур интерпретации, как лексическое понятие (на деле - «план содержания» понятия), то понятие - тот же «мешок». Понятие одновременно и предельно в присущей вместительности и равно зависимо от регулярности «укладки» элементов смысла. Но и представленной картине дано нести лишь функцию иллюстрации, но какое понимание следует адресовать и собственно проблеме «емкости понятия»?

Здесь и дано обнаружить уместность такому заимствованию - известному автоделу понятию запас хода. По сути - оно и ресурсное понятие, как и признак «объем», но равно несет и специфический оттенок. То есть интересующей нас условности информационной категории «понятие» здесь и дано обращаться не картиной чулана, достаточного ресурсом объема, но как запас предъявлять добавку и как бы «внутренней энергии», что и позволит продвижение в заданном направлении. Тем более что более привлекательную картину дано обнаружить и английской версии такого понятия - active range - допускающей и такой перевод, как выражение «радиус активности». Иными словами несущее информацию понятие уже как функционал понятия и позволит представление посредством такой характеристики, как «запас хода» понятия. Понятию дано обнаружить и такую специфику, как поддержка с его стороны наработки связей ассоциации здесь же и не более чем до отметки уровня «глубины проникновения», и подобная «глубина» - это любым образом специфика понятия, а нам, вооруженным понятием как инструментом, дано различно владеть и искусством употребления. Или - понятию и само собой дано обещать глубину проникновения, но это не означает, что и носителю языка не обнаружить и достаточно опыта, чтобы исчерпать глубину понятия. Или - структуры интерпретации в силу присущей природы - они и нечто инструментальный ресурс, но и их пользователь как «оператор употребления» ресурса способен действовать, как принято оценивать, «в меру присущей испорченности». Но равно если пользователь успешен в выявлении в понятии и качества предельной рациональности, то ему открывается возможность употребления такого ресурса и на условии максимального исчерпания эффекта, или, если быть точным, то в погружении в осознании и «на максимально возможную глубину». Таким образом, понятию дано быть ресурсом понятности, что, тем не менее, в актуальном использовании позволит обращение и «мерой использования», не отменяя возможности, что когда-то понятию дано ожидать и использования в размере всей раскрываемой глубины, обращая осознание исчерпывающим весь придаваемый им «запас хода».

Далее, поскольку наше рассуждение направлено на предмет структур интерпретации, то их наблюдению дано порождать и такое адресованное им осознание, как идея образуемого ими особого мира. Подобного плана «мир» структур интерпретации и позволит отождествление как мир структур «воспроизводства сведений». Или - все, что некоему агенту осознания и дано «принимать к сведению», не обязательно как нечто характерно выраженную, положим, вербально формализованную информацию, но и всякого рода образы, всё, что и обнаружит достаточность для «извлечения как сведений», - это и есть нечто принадлежащее миру структур интерпретации. То есть важнейший и, на деле, единственный критерий причисления нечто перцептивно или спекулятивно различимого к миру структур интерпретации - это и присущее такому нечто качество допускать «принятие к сведению». Все, что каким-то образом достаточно для «принятия к сведению» - оно же и нечто структура интерпретации.

Тем не менее, это рассуждение и следует прервать на пункте, что наше определение такой существенной категории, как категория «понятие» временно опустить, а теперь - обрисовать и круг задач теории структур интерпретации. Теория структур интерпретации - это теория, описывающая действительность понятий, или, другими словами, теория описывающая их объективную относительность или объективную ограниченность как нечто объекта семантического синтеза. Понятию, какой не предполагай оно порядок построения, и дано в таком построении знать лишь некую перспективу, быть ограниченным неким горизонтом, за что оно не в состоянии заступить. Отсюда и очевидно, что как таковой реальности (или - области денотата) дано допускать и более изощренное построение, чем дано открывать понятию, чему и дано означать, что построению понятия дано испытывать и сдерживание со стороны ограничений, исходящих от присущего ему стиля или же практик построения интерпретации.

И равно понятиям, поскольку им дано представлять собой и нечто семантические образования, не дано предполагать и отрыва от уровня культуры их построителей. Причем для понятий, какими им и дано открыться для использования, равно возможно укоренение и в локальной культуре, и - в субкультуре, и - интернациональной культуре, то есть, подобным образом, - или им дано предполагать совместимость с нечто вполне определенным культурным началом, или, напротив, знать и универсальную достаточность тогда и перед всяким культурным началом. Или - понятию подобным образом тогда или и само собой дано исключать установление вне контекста, или, напротив, предполагать обращение и как бы самоконтекстом, что и позволит его усвоение в любой культуре, стоит последней лишь установиться и как нечто устойчивой форме культуры. И, напротив, для неких понятий и собственно угасанию контекста дано означать и угасание понятности; так, для современного мультикультурализма уже фактические непонятны те же распространенные в прошлом понятия еретик или оппортунист.

Кроме того, существенно понимание, что понятиям дано подразделяться и по отношению такой меры присущего качества, как здесь же влияние и события утраты понятия. Или - понятию дано представать и столь существенным, что и его утрате наносить существенный урон культуре, или, напротив, доносить и столь частный извод смысла, что отражаться в культуре и на уровне лишь отдельных «изысков». Да - и моменту выпадения того же «несущественного» понятия равно дано обеднять культуру, но - ему не дано и нарушать связи существенных фрагментов или локуса в культуре. Другое дело, если культуре дано проститься и с неким существенным понятием - здесь ей дано пережить и момент утраты существенной функциональности. Другими словами, понятию дано быть закрепленным в культуре или как нечто важная «несущая» конструкция, или, напротив, тогда лишь как нечто «навесная панель».

В таком случае естественным завершением данного предварительного экскурса и возможно избрание теперь и представления обещанного определения понятия. Здесь, если следовать присущему нам пониманию, то в значении понятия и возможно признание нечто мысленного инструмента различения особенного, выделяемого на фоне прочего, определяемого как квазиоднородное. Конечно, здесь существенно и то понимание, что на деле определяемое здесь как «прочее» содержание и не образует никакой однородной формации, но оно же в отношении настоящего различения равно позволит признание и как бы «принимающим» однородность или обнаруживающим однородность и в силу нарочитого перевода на положение «образующего фон». На наш взгляд, данному определению равно дано обнаружить и тот очевидный выигрыш, что здесь и любого рода довербальная перцептивная «остаточная» образность, знающая лишь такую возможность использования, как импульсивно инициируемая «мера сходства» равным образом позволит отождествление тогда и как нечто функционал понятия. Или - если памяти дано вмещать в себя и нечто любое возможное содержание, используемое как «мера сходства», то и оно в подобном отношении уже понятие - независимо от условия, дано ли подобному содержанию располагать той же вербальной или какой-либо иной формой. В подобном отношении и выделение всякого рода «уровней сигнальной системы» утратит существенный смысл. Собственно на этом мы и позволим себе завершение настоящего вводного раздела.

Огл. Пример «на затравку» - понятия «вторичной выраженности»

Нам посчастливилось с обретением источника, одарившего нас и списком понятий, особенных наличием любопытного свойства; речь идет о понятиях режим, размер, дефект, износ, применение и характеристика. Специфику таких понятий и дано было составить аспекту, что они исключают возможность выражения чего-либо, что позволяло бы признание «прямым» денотатом; если прибегнуть к здесь явно неудачному языку философии, то напрямую им не дано располагать не то, чтобы феноменологической выраженностью, но и само собой любой выраженностью. Более того, если продублировать такую адресуемую им характеристику тогда уже посредством предложенной нами меры «запаса хода» понятия, то и присущий этим понятиям запас хода дано отличать форме, что такому «запасу» дано принять вид запаса хода на дистанции, ведущей отсчет не с нулевой отметки, но - с позиции частично пройденного пути. Или, иначе, такие понятия и предполагают приложение к тому, что какими-то образом уже состоялось, не оформляя самих себя и как нечто «чистое» понятие или чистое явление. Отсюда такие понятия - и непременно понятия, выражающие условие нечто вторичной выраженности.

Кроме того, данным понятиям равно дано выделяться еще и спецификой, что они равным образом и понятия лишь высокой культуры. То есть - это понятия, укорененные в слое высокой культуры, универсальной в любой среде распространения, и потому им не дано отражать и каких-либо местных или субкультурных влияний. То есть для этих понятий исключено и выделение окрашенности и со стороны языка, и - со стороны места использования, и, равно - и со стороны вовлечения в контекст. Высокой культуре и дано наделить эти понятия строго определенной нормативностью, откуда их следует определять и как те же непременно «жесткие» понятия.

Итак, положим, что же и дано означать заданию характеристики «размер»? Мир всякого рода форм и разновидностей размера нельзя утверждать, что безграничен, но, тем не менее, - явно и характерно разнообразен. Или если прибегнуть к языку формализованных дефиниций, то свойство «размер» и позволит признание сильно зависящим от условия «конфигурации носителя» размера. Более того, размеру тогда и как нечто «одномерному» размеру равно дано ожидать отождествления и собственно объекту, тогда не предполагающему и возможности проявления качества многомерности; фактически подобной специфике дано отличать и едва ли не единственную форму Евклидовой прямой. И одновременно для всяких прочих порядков отождествления все тот же «размер» - он же и «двойная мета» производная, - и хотя «размер» и есть нечто признак, выражающий размер объекта, но он же - и размер не более чем проекции объекта. Или - для «размера» и собственно и приданная ему лишь вторичная выраженность - это и выраженность в отношении, что ей дано означать не более чем тип акта идентификации, но - и никак не собственно идентификатор. Отсюда и как наиболее показательное и возможно признание такого распространенного в наши дни выражения, как тот же «размер ущерба».

Следом за «размером» равно правомерен анализ выразительного начала и такого входящего в тот же ряд понятия, как понятие «износ». «Износ» и предполагает наступление у нечто, что обнаруживает свойство подвергаться износу, другое дело, что неким очевидным сложностям дано сопровождать и нечто возможность определения некоего предмета уже как «не знавшего использования». Если износу дано наступать и в силу воздействия лишь условий складирования - то он же равно износ или - тогда же и «не вполне» износ? И правомерно ли представление, что «износ» - он же и всякое изменение с предметом, имевшее место с момента завершения процесса изготовления, или - он же и всего лишь изменения идущие от функционального применения? Более того, «износ» - он же и субъективная мера, если некой первоначальной эксплуатации дано вызывать и небольшой износ, а далее предмету дано проявить пригодность и для вторичной эксплуатации «практически как новому»; и если это так, то и такой первичный износ - и он же равным образом износ? Кроме того, износу дано предполагать отождествление и исходя из видения меры износа; нередко износ - это и состояние «большого износа», а под неким иным углом зрения - то непременно и быстрый износ. Если отсутствует большой износ, то невозможна фиксация и износа вообще, если не происходит быстрый износ, то невозможно предполагать и собственно износ. Тогда если налагать и нечто критерии «качества износа», то характеристика «износ» и позволит признание как характеристика здесь же и не вторичной, но как бы и «третичной» выраженности.

В таком случае, какую специфику приведения к позиции «ненулевого начала» дано обнаружить и характеристике «дефект»? «Дефект» - он же в любом случае и производная субъективной установки, осознания некоей надобности, что и позволяет оценку некоей специфики тогда и как нечто «дефект». Если мы оцениваем изделие как предмет, работающий под нагрузкой или образующий замкнутый объем, то здесь и трещина - явный дефект; если поленья дров заранее растрескались, то трещины здесь - и вряд ли дефект, поскольку рассохшие дрова даже удобнее для колки. Равно при постановке задачи образования гладкой поверхности и состояние поверхности «апельсиновая корка» - явный дефект, но в случае изготовления такого предмета, как рукоятка и эта форма поверхности, «приятная на ощупь», напротив, это и собственно желаемая форма. Или - для «дефекта» и собственно квалифицирующей функции дано подлежать заданию тогда и непременно вслед определения предназначения создаваемого предмета.

Наконец, прежде чем дать оценку «характеристике» и «применению», мы позволим себе предложение оценки теперь и понятию «режим». «Режим» - это форма указания на нечто упорядочение, но упорядочение чего - этого уже не дано следовать и непосредственно из данного условия. Понятие «режим» явно не допускает употребления и вне дополнения, а какого рода регулярность и дано задавать нечто же форме режима. Или, другими словами, самому понятию «режим» и не дано ожидать употребления и вне сопутствующего дополнения или вне употребления в контексте. Тогда если поставить цель указания здесь и неких наиболее общих форм реализации режима, то таковыми и возможно признание тех же форм режима хранения, содержания, приготовления, работы и допуска. Или - если, кроме того, не указать, что, в том числе, само условие задания и дано составить тем же режимам работы, допуска и т.п., или - если невозможно и определение контекста, фактически и означающего то же самое, то и собственно использованию слова «режим» не дано означать задания и нечто определенного смысла. Или - в интересующем нас смысле «режим» - это не более чем «кирпичик» некоей фразеологической реализации плана содержания (и - контекстной формы как ее сопровождения), где собственно образование смысла и возможно лишь на стадии образования и подобного рода фразеологической или квазифразеологической конструкции.

В таком случае, какого рода форме отсутствия привязки к нулевому значению отсчета дано обнаружить «запасу хода» теперь и понятия «применение»? «Применение» достаточно близко «режиму» в том, что в любой своей инкарнации оно и специфическое применение, но - никогда не применение вообще. Кроме того, важно и то, что «применению», как выражающему смысл и как такового акта применения, дано вносить в свой порядок формирования смысла и фразеологическое производное - не просто специфику предметной схемы применения, но и специфику характера применения. Применению равно не дано быть, если ему не доводится быть и здесь же систематически достаточным тогда уже как собственно применению. Здесь дано иметь место или телеологически заданному, или, напротив, лишь акцидентально заданному применению, или, в другом случае - применению, происходящему как вынужденный выбор, или - тогда и как специфически адаптированному как к нечто применяемому, так и к нечто применяющему. То есть применение к тому, что оно равным образом, как и «режим», задано лишь предметно, оно же и фигуративно в его задании тогда же и как нечто «манера» применения. Или - если применению и не дано обнаружить данной «направленности», то оно и не применение вовсе, но - тут же и нечто напоминающее «баловство». То есть, фактически, носитель языка тогда лишь и признает разумным использование понятия «применение», когда и предполагает задание контекста, что в неких обстоятельствах имеет место и некое неслучайное использование некоего средства; другими словами, когда Швейк случайно использовал трость зеваки в драке с прохожими, то это не означало случая «применения». По крайней мере, такого не дано подразумевать тому же доминирующему контексту употребления понятия «применение». И на подобную телеологию каким-то образом дано налагаться и предметной специфике применения - применения средства, приема, ресурса, равно неотъемлемых как бы от полного «объема обстоятельств» применения. То есть и «применению», как и любому иному из числа понятий вторичной выраженности, равно дано выступать лишь в характерной обвязке, но и - никак «не от своего лица».

Наконец, и понятию «характеристика» дано вступать в действие никак не на начальной дистанции запаса хода, не означая ничего уже как нечто «само собой» характеристика, но равно дано продолжать и ту же «линию» понятия применение. Или - здесь важно, что само отождествление некоего отличия как предполагающего выделение в значении «характеристики» - это равно и способность задания посредством этой формы различимости еще и такого свойства телеологической установки, как наша убежденность в осознании нами и такой специфики, как «область применения» некоего средства. Проще говоря, при неопределенности в части «области применения» как таковое невозможно и задание «характеристики». Но понятие «характеристика» дано отличать и такой специфике, как неотъемлемая от него манера погружения еще и в нечто «самопознание» или - отличать и нечто манере самоуглубления. В подобном отношении наиболее показательным и возможно признание момента, что и «разброс характеристик» - и ему равным образом дано выражать одну из характеристик. Но и на «разбросе характеристик подобного рода «самовыверке» характеристики уже не дано ожидать завершения; сюда же возможно включение и основных и дополнительных характеристик, существенных и маловажных, определяющих регулярные или эпизодические качества нечто собственно и наделяемого характеристикой. То есть помимо того, что невозможно задать «характеристику как характеристику», равно невозможно и ее задание вне знания области применения, а равно и задание вне осознания и в значении теперь и нечто типологически оформленной характеристики. Или - и само употребление понятия «характеристика» - подобно багру, зацепляющему тину, - это и вовлечение в это осознание и некоего объема контекстов, без чего невозможно и собственно различение признака «характеристика». Хотя, конечно, здесь не помешает и дополнение, что возможен и такой омоним, как «характеристика» в значении шаблона документа, но это - явно не наша тема.

Или - настоящее рассуждение собственно и позволит признание тем доказательством, что равно дано иметь место и такого свойства понятиям, чему дано начать становление тогда и непременно как нечто вспомогательный или нормирующий функционал того же представления плана содержания. Таким образом, понятию дано существовать, но и не знать за собой такого свойства плана содержания, что и позволял бы представление здесь же и как нечто «прямо отождествляемое» собственно посредством понятия. Отсюда и рассмотрение комплекса структур интерпретации уже в порядке прослеживания и нечто «комплекса становления» понятия - вряд ли правильный путь его исследования; комплекс структур интерпретации - кроме того, это и комплекс неких объектов содержания, что и не предполагают прямого отождествления тогда и тем же лишь «технически достаточным» средствам передачи. Исходя из этого и как таковые «технически достаточные» средства передачи, как нечто разновидности грамматических структур, типологически обобщаемых как «понятие» уже не всегда достаточны, чтобы выражать собой и нечто самодостаточный комплекс содержания.

В то же время, если бы нам и выпал случай переговорить с лингвистом на тему исследуемых здесь понятий, то, скорее, с его стороны и следует ожидать оценки, тогда и предполагающей отождествление подобных понятий как собственно «существительных, употребляемых в значении прилагательных».

Огл. Синонимичность как многоликая однозначность

Если традиционного лингвиста и посещает идея предложения такого решения, как построение нечто общей теории синонимии или просто концепции причин ее возникновения, то, скорее, ради достижения этой цели он и перелопатит весь корпус классической беллетристики. Но если эту задачу поставит перед собой и более функциональный аналитик, то, скорее, он использует такой хитроумный способ, как обратный перевод - в современных электронных словарях, предлагающих несколько вариантов перевода, возможен перевод слова на иностранный язык, а затем - вновь на язык оригинала, что и открывает необъятное поле подбора синонимов. Но мы, как и некий молодой человек в одном известном случае, используем здесь иную возможность. Мы прибегнем к такому источнику, как некое монографическое произведение по технической тематике, чему дано обнаружить и то любопытное свойство, что по отношению множества имен технических объектов посредством приведения в скобках непременно имеет место указание и другого возможного имени. Здесь нам существенно следующее - такая синонимия как бы «закреплена на практике», не носит гипотетического характера, как для подбора при посредстве электронного словаря, причем - закреплена не в лингвистике, и, второе, по нашему предположению - как бы «молода по возрасту», и ей не миновать вытеснения и в виде закрепления тогда и общепринятого имени. Кроме того, лингвист имеет привычку подбора синонимических пар лишь непременно посредством слов, - в виде лексем, а наш источник, в силу явной «не близости» какой-либо лингвистике, фактически расширяет синонимию и на фразеологизмы. Или - синонимия, что важно для нас - она и не свойство не более чем слов, она - и прямая специфика широкого спектра форм, равноценных в смысле способности указания некоего содержания. Поскольку для нас понятие - это куда более широкая вещь, нежели лексический элемент, нам это важно.

Итак, мы обращаемся к поиску синонимов, распространяя свойство синонимии на куда большее число форм, нежели просто слова. Тогда если забросить уже не связанный лингвистическими ограничениями «невод» в нами же избранный «поток сознания», то - что именно ему и дано показать? Первое - здесь мы позволим себе выделение и двух типов такой синонимии - построенной и не построенной на началах образной конкуренции. Или - синонимия для нас в подобном плане ее «широкой» формы истолкования - это и результат конкурентного выбора между возможностью использования так или иначе специфичного средства обозначения. Но в одном случае за подобным выбором дано стоять выбору чего угодно, но не образного начала, когда в другом - тогда и выбору между различными формами образного начала; эту последнюю форму выбора мы и позволим себе определить как выбор на основе образной конкуренции.

Тогда куда проще начать наш обзор и теми формами синонимии, что не покоятся на образной конкуренции. К примеру, для присущего нам «широкого понимания» функции синонимии дано иметь место и такой форме задания синонимического соответствия, как «номерное» или номерационное замещение. В простейшем случае это замещение «министра-председателя» на премьер-министра. Кроме того, как можно судить из источника, такому замещению дано находить воплощение и в таких формах именования, как указание всякого рода первых, вторых и прочих периодов и стадий. Всем таким периодам и стадиям дано располагать как предметным именем, так, рядом, и неким счетным именем. Далее здесь возможно указание и такой не особо сложной формы синонимии, как синонимия между систематическим, номенклатурным и классификационным именем и - обиходным именем. В частности, это типично для веществ - гидроокись натрия и едкий натр, глинозем и окись алюминия и т.п. В том числе дано иметь место и такой синонимии, как замещение целого выражения «химическое травление в слабых растворах» тогда и простым именем «обезжиривания». Кроме того, тогда и некоей формой здесь же не обязательно постоянной, но ситуативной или контекстной синонимии равно возможно признание теперь и нечто приема огрубления. К примеру, в одном случае здесь составляющие гибкое соединение «звенья» уже просто ожидает обозначение как нечто «детали», а в другом - такое имя, как «линия середины толщины» предполагает присвоение и некоей линии, определяемой по хитроумной формуле. Хотя, быть может, «синонимия огрубления» и позволит признание как характерно спорная позиция нашей классификации, но она вполне подобает и в том же качестве «кандидата» в число синонимических форм. Также ряд простых форм синонимической конкуренции позволит дополнение и такими парами имен, что предполагают порождение и практикой субъективированного и объективистского порядка задания. В одном случае здесь и нечто «пропорциональная зависимость величины относительного удлинения от величины растягивающей силы» также позволит признание и как нечто «закон Гука», а в другом объективным «оловянистым бронзам» равно дано узнать параллель и в варианте именования «бронзы находившие применение в историческом прошлом».

Далее если от простых вариантов синонимических параллелей перейти уже к несколько более сложным, то возможно выделение и такого начала синонимической конкурентности, как конкуренция функционального и структурного. В частности, здесь тому же «отделению ремонта» как именованию функционального свойства возможно присвоение и исходящего из структурности названия теперь и «службы цехового механика». Или - и те же «операции ухода после выполнения работ» (структурное имя) могут находить параллель и в имени «приведения в порядок рабочего места»; точно так же и «условные окружности зубчатых колес» (функциональное имя) будет ожидать переименование и в те же «начальные окружности». Хотя и сложно уверенно определить, где именно и дано быть функциональному, и где структурному в явно же равноправном содержании имен «номинального» и «основного» усилия, но и здесь дано иметь место и в известном отношении близкой форме синонимической конкуренции.

А далее синонимической конкуренции дано уже не остановиться на простых или не столь сложных формах, и найти продолжение и во всякого рода формах конкуренции между простым порядком задания имен и порядком задания, уже рационализированным и по неким критериям. Элементарный пример этой формы синонимии - замена аббревиатурой развернутого выражения. Эту форму синонимии мы и определим как форму «лингвистической рационализации» и представим как состоящую не только в параллельном хождении аббревиатур и развернутых имен, но и как образуемую и некими иными формами. Например, здесь возможно представление того же параллельного хождения имен с предлогами и тех, где предлоги сливаются с основным словом, как в «без облоя» - «безоблойный»; или - здесь возможно образование и сокращенного имени-слова из полного фразеологизма - «Госсанинспекция», «Госгортехнадзор». Еще один вариант - построение имени в виде одного слова вместо нескольких при использовании некоей другой, но фактически синонимической основы этого слова: «производство приборов» - «приборостроение», «промежуточные заготовки» - «полуфабрикат», «заготовки из литья» - «отливки». Кроме того, здесь возможна и замена развернутой фразы фактически доносящим этот же смысл обиходным словом; тогда «уборке» дано послужить синонимом «перемещения инструмента и приспособлений на место хранения», а «ящику» - «стандартной тары для материалов полуфабрикатов и отходов». Еще одна форма лингвистической рационализации через синонимию - это известная утрата четкости в именовании с целью отказа от использования предлога: «штампы для зачистки» - «зачистные штампы», «стойкость до полного износа» - «полная стойкость». Кроме того, взамен фразеологических оборотов здесь равно возможен подбор и своего рода похожих слов, что и предполагают примеры замен тех же «упорядоченных линейных зависимостей» на «размерности» и «направленных отрезков прямых» тогда и на «векторы». Определенную близость подобному порядку замещения дано обнаружить и тем же случаям замещения «предварительного деформирования заготовок» на «калибровку заготовок» и «вытяжки с выворачиванием» на «обратную вытяжку» или, конечно и замене «конструкции штампа, где пуансон ходит в закрытой зоне» на ту же «закрытую конструкцию». Наконец, прямую синонимию сложным именам с определяющим дополнениям равно составят и имена, не содержащие такого дополнения, как в случае замены «холодной высадки» на просто «высадку» и «штамповки прессованием» тогда и на просто «прессование».

Нам здесь сложно погрузиться в подобающие изыскания, но возможно, что развернутым выражениям оригинального языка равно дано допускать лингвистическую рационализацию и в их замене иноязычными заимствованиями. Так и «листовой накатке» дано ожидать превращение в «зиговку», а «правке листовых деталей» тогда и в «рихтовку».

Но помимо лингвистической рационализации нашему источнику дано обнаружить и такую обширную группу источников образования синонимии, как здесь же и формы образной рационализации. В частности, здесь тем же растворам вместо концентрированных и разбавленных дано обретать имена «крепких» и «слабых», а равно и материалу толщиной более 1 мм - имя «толстого», а менее 1 мм - то и имя «тонкого». То есть - здесь равно дано обнаружить и ту же знакомую нам замену номенклатурного имени на обиходное, но лишь с тем отличием, что один образ здесь подменяет другой. Далее здесь возможно указание и замещения описательного представления образным; в одном случае «пробивка под действием мгновенного импульса давления» и подлежит замещению «пробивкой взрывом», в другом - кольцевые канавки на «ручьи», а в третьем и технический вазелин - на «вазелиновое масло». Точно так же участок кривой, что соответствует удлинению без заметного увеличения усилия - это и «площадка текучести», факторы, влияющие на здоровье работников - тогда и «профессиональные вредности», двусторонняя величина - она же и «диаметральная», а исполнительные механизмы - то не иначе как «рабочие органы». Этот ряд едва ли не бесконечен, так главный плунжер он и «рабочий» плунжер, подчиненные правительству - «государственные» организации, путь, пройденный неким устройством с возвратным циклом - он же и «расстояние между верхней и нижней мертвыми точками». Сюда же возможно отнесение и линий, изображающих пограничные детали тогда и определяемые как «линии обстановки», и - электрический нулевой провод, определяемый как «нейтральный», а также и эластичной оболочки, попросту определяемой как «резиновая». Но, помимо того, той же образной рационализации дано состоять и в обращении пространных образов тогда и компактной формой образа. Собственно здесь и следует видеть, как литью в земляные формы дано получить имя «формовки», виду в плане без половины верхней части мысленно отсекаемой вертикальной плоскостью - «вида сверху», а технологическому анализу форм, размеров детали и материала, из которой ее изготовляют - то и «анализа технологичности». Другими словами, контексту или какому-либо иному телеологическому привходящему и дано диктовать - или же для некоего «развития сюжета» куда более подобает и употребление «скучного» и подробного представления или, напротив, тогда и нечто «яркого» образа.

Но, конечно же, наиболее любопытную картину и дано обнаружить уже примерам синонимии, чему дано строиться и на началах образной конкуренции. Именованию дано обнаружить связь еще и с тем, что нечто именуемое равно не исключает проявления и нечто разнообразия порождаемых образов, и тогда условный «оператор именования» и теряется в догадках, какому же образу и дано более соответствовать данному явлению. Тогда здесь дано иметь место и множеству типологически специфических вариантов подобного выбора. В частности, здесь равно возможна и такая простая форма такой конкуренции, как условное противопоставление ценностных ориентиров способа действия и результата действия. Или, положим, «просечке» как способу здесь дано получить и имя «вырезки» как типу сообщаемого результата, передельному чугуну - «белого» чугуна, протяжке быть обозначенной как «вытяжка с утонением», способу выпучивания - найти эквивалент и в том же образе результата «формовка», прижимам предполагать отождествление и как складкодержатели, поскольку они мешают образованию складок. Точно так же и способ задания отношения числа витков первичной и вторичной обмоток - он же и результат в виде отношения входного и выходного напряжения.

Равно разнообразию теперь уже форм образной конкуренции дано найти выражение и в конкуренции средства и способа как источников именования. Так и вырубка матрицей с закругленными кромками - она же и «вырубка с обжимкой», вибрационные ножницы - они же и просечные ножницы, электролитическое травление оно же равно и электрохимическое, а многошпиндельные автоматы они же и многопозиционные. Ну и само собой, что «зачистка наружного контура пуансоном больше матрицы» - это и зачистка срезанием припуска.

Ну и по мелочи сюда дано войти и ряду следующих уже скромно представленных в источнике равно же порождающих синонимию форм образной конкуренции. В частности, здесь возможна и конкуренция между образными маркерами типологической принадлежности и способа - «рельефной формовки» и «листовой чеканки», а равно и между «выдавливанием» и «прессованием». Точно так же конкуренции образных начал события и предмета и дано найти выражение тогда же и в синонимии «штампа-хлопушки» и «пинцетного штампа». Кроме того, нам удалось обнаружить и любопытную форму конкуренции при образовании имени теперь уже и - способа, и - физики способа, что обнаружил и пример синонимии между «деформацией сдвигом» и - «деформацией зерен металла скольжением».

Но что именно и дано внести в нашу теорию структур интерпретации собственно и показанному здесь многообразию источников синонимии, вполне вероятно, что и не окончательно полному? Тогда нам следует вернуться к нашей схеме «запаса хода» понятия и определить, что именно дано внести в нее и собственно подобного рода многообразию выбора всех возможных вариантов или «путей» именования. По нашему предположению, здесь не дано иметь место чему-либо иному, помимо следующего - той же самой определяющей наш «запас хода» дистанции дано начинаться уже не в области положительных, но - в области отрицательных значений. То есть - синонимии и дано вносить в «запас хода» то условно «негативное» развитие его дистанции, когда прежде, чем приходить в действие теперь уже и смысловой идентификации, следует приходить в действие и механизму идентификации, что и позволит устранение неоднозначности в той же «инструментальной», в данном случае - в лексической области. Или - лексике как инструментарию и дано создавать помеху тем, что инициацию смысловой спекуляции способен несколько приостановить и тот же процесс лексической унификации или лексической нормализации. Возможно, такой компонент и позволит отождествление как «непостоянный», но, при этом, и как неизбежно важный.

Огл. Изображения зубчатых колес

Поскольку, как определено выше, понятия - любым образом не только лишь лексические понятия, то нам не избежать исследования и тех обстоятельств, когда понятийный механизм или присущие понятийному механизму практики уже предполагают обращение и нечто «средствами организации» или формами воспроизводства перцепции. Или - подобного рода практикам и дано обращаться тогда и некими средствами построения структур интерпретации, но здесь и не нарративного или пренарративного толка, но - теперь и средствами построения структур тогда и нечто панорамного типа. То есть - дано иметь место и такого свойства практикам восприятия изображений, где как таковым изображениям уже не дано образовать и собственно визуальных изображений, но предполагать употребление тогда и в роли нечто «понятий изобразительного свойства». Другими словами, некое изображение нам и дано воспринимать как понятие, привносящее в наше сознание уже иную, как бы «прямую» образность, и потому и воспринимать его как нечто «средство синтеза» образа, но - никак не как собственно образ. Конечно, здесь вне конкуренции и всякого рода картины тех же устроенных по сетевому принципу машин или объектов с «паутинной» топологией наподобие дорог, в том числе и наиболее представительные в смысле многообразия изобразительных средств электронные схемы, но для подобного анализа мы все же позволим себе избрание иных примеров. Здесь мы и позволим себе придерживаться не условия линейности как бы «прямого» обращения индикативного образа функциональным, но - как и в рассмотренных ранее случаях, обратимся к констатации и той же парадоксальности подобного преобразования. То есть мы и исследуем здесь положение, когда нам дано видеть и вроде бы «практически естественное» изображение и, с другой стороны, здесь же и не более чем нечто индикативное понятие, но - предназначенное не для несения этой функции в системе нарратива, но - теперь и в системе построения панорам.

Итак, нам знакома такая форма деятельности, как черчение, а среди ее обширного инструментария и такие средства, как особенные практики или приемы «изображения зубчатых колес». Если обычный чертеж, так или иначе, но все же это некий рисунок, пусть и контурный, то изображение зубчатого колеса - хотя оно и подобно рисунку, но и - на самом деле никак не рисунок тогда и нечто «узнаваемого облика» оригинала. Тогда если обратиться к точной формулировке, то изображение зубчатого колеса - это и есть нечто прием «показа зубьев неразрезанными и ограниченными сплошными основными линиями по образующим зубьев и впадин». Кроме того, если дано иметь место и изображению сочленения колес, то возможно использование и такого приема, как «изображение в месте зацепления поверхности зубьев одного из колес штриховой линией». Подобного рода условности равно допускают повторение тогда в отношении и таких видов принятых в черчении сугубо индикативных изображений, как изображения резьбы или пружин. Резьба на чертеже это не более чем «изображение в виде сплошных линий по наружному диаметру и штриховых по внутреннему диаметру при условии, что штриховые линии не пересекают границ фаски», пружина - это и изображение «с каждой стороны 1 - 2 витков не считая опорных витков с проведением осевых линий вместо отдельных витков». Но что же именно природа подобного рода приемов и могла бы дать нам теперь и в смысле интересующей нас схемы «запаса хода» понятия?

Как мы понимаем, здесь явно возможно предположение и такой формы «запаса хода» понятия, как допускающего и участок разрыва в собственно и образующей его дистанции. Здесь как бы извлечение необходимого общего или «грубого» образа уже возможно и из собственно подобной индикативности или места данного элемента на чертеже. А далее тому же осмотру, собственно и не позволяющему выявления детализации данного объекта и дано обращаться еще и дешифровкой кода, собственно и заданного теми же основными и штриховыми линиями, их расстоянием друг от друга и даже, быть может, и представленными в спецификации пояснениями. Простейший аналог подобной практики тогда уже в нарративных формах - это и вынесение пояснений в сноску или ссылки по типу «как говорилось» выше и предполагается сказать ниже. Конечно, «изображение зубчатых колес» - это нечто, приносящее нам и двойной выигрыш, - мы видим здесь не только новую «прерывную форму» дистанции запаса хода, но видим и пример понятийности, теперь берущей начало и далеко не в нарративных практиках. Но и на этом тема «изображений зубчатых колес» далеко не исчерпывается, позволяя дополнение структур интерпретации здесь же и нечто существенным «общим местом».

Дело в том, что реальные чертежные изображения зубчатых колес никто уже и не предполагает воспринимать как «изображения», хотя в отличие от той же графической формы буквенных знаков им все же дано и каким-то образом продолжать быть и собственно изображениями. То есть в отношении буквенных знаков, за исключением каллиграфических шрифтов, их специфика «представлять собой изображения» как бы допускает элиминацию, в отношении же изображений зубчатых колес, фактически - такого же свойства индикативных форм, то - равно и нет. В чем же здесь и следует видеть свою специфику, возможно ли и некое упорядочение такой неопределенности?

Скорее всего, построению теории структур интерпретации и ее важного подраздела - теории понятия не обойтись без использования и такого существенного начала, как нечто типология образа. Здесь важно понимать, что для человека присущая ему манера формирования образа - это никак не спонтанная или «прямая» манера или же - как бы «непосредственная» функция, но - она же явно и продукт воздействия телеологической установки. Более того, отсюда и адресуемые оператору восприятия структуры интерпретации так же предполагают обличение в форму, определенно приспособленную и для следования подобной установке. Или же мы подписываем на книжном корешке заглавие работы для облегчения поиска издания в шкафу, или, напротив, имеет место и намеренное помещение книги в изящный переплет, дабы коллекция книг и принимала импозантный вид как фрагмент интерьера. Но это лишь иллюстрация; другое дело в определенных условиях уже невозможно снижать ту же читаемость знаков в пользу создаваемого эстетического эффекта, а в иных обстоятельствах, напротив, и знаку скорее подобает нарочитое придание эстетического эффекта, чтобы все же как-то затруднить и акт прочтения. Так, дорожные знаки уже вряд ли когда-либо начнут изображать в той же технике готического шрифта, а, напротив, нательный крест равно будут стремиться украшать и дополнительным рельефом, чтобы подчеркнуть и значимость знака. Но как подобного рода замыканию изобразительных форм уже на нечто установку восприятия дано найти представление тогда и в теоретической форме?

Тогда и следует обратиться к предмету такого культового инструмента как икона. В старинном «искупительном» христианстве икона потому и не предполагала формы воплощения, изысканной в смысле сложности рисунка, что ее смыслом и виделась лишь литургическая инициация своего рода «связи» с почитаемым святым, а не эстетическое наслаждение собственно формой воплощения. Форме воплощения и отводилось место как не принципиальной, и, напротив, скорее она подавлялась и в пользу символического прочтения. Но той же самой иконой, по ее первоначальному назначению, следовало послужить и «Сикстинской мадонне» Рафаэля! Но здесь нам дано видеть тогда и явно иные качества художественной работы - ей скорее дано побуждать погружение в эстетику собственно композиции, чем в символический смысл изображения. Здесь та же сила «насыщенности связей» изображения столь велика, что и символическому смыслу фактически дано перемещаться «за кадр». Так, подобным же образом другой раз и воздействию полиграфического оформления издания дано идти во вред восприятию содержательного начала.

В таком случае, что именно и позволит отождествление тогда и как нечто основание для формализации подобного рода установок и предустановок на сугубо формализованное символическое и явно же неформальное эстетическое прочтение? Здесь нас уже вряд ли устроит повторение той же непременно вульгарной теории «формы и содержания» и тогда нам и следует выбрать, хотя отчасти и повторяющее такую вульгарную схему, но и здесь же - и характерно иное прочтение. В таком случае и собственно образы в присущей им «роли образа», но, конечно, при условии поправки и на модальность восприятия тогда и позволят признание как образные объекты или «источники» тогда уже двух совершенно разных форм. Одна такая форма - это образ - кодовая подложка, когда наличию определенного паттерна уже прямо дано приводить к выделению и прямо соотносимого ему символизма, как графической форме буквы - ее фонетическому звучанию. Другая такая форма - тогда он и нечто образ обозрения, когда и собственно образ важен качеством паттерна, представляющего собой объект перцептивного погружения здесь же и в затейливый мир составляющих связей. Здесь уже важно видеть или ощутить, как именно элементам паттерна и дано выстраивать собственно паттерн!

Но в таком случае и наши «изображения зубчатых колес» - это равно и нечто двусмысленность. Им, представляющим собой изображения, все же в известной мере дано выступать и в роли образов обозрения, поскольку это и непременно сложные изображения с их многообразием хотя бы и тех же разнокалиберных линий. Но и подобный образ обозрения таков, что, не располагая избыточной сложностью, когда-то он исчерпывает себя и в значении образа обозрения, и за таким разнообразием элементов паттерна наблюдателю и дано располагать возможностью выделения и нечто источника прямого символизма. То есть, по сути, изображения зубчатых колес - это те же источники кодового символизма, но тогда уже и с определенным замедлением доступа к распознанию на положении кода. Другое дело, что и взгляду опытного проектировщика на чертеже так же быстро дано выделять подобные колеса, как и всякому читателю - буквы; но этому дано иметь место лишь непременно в случае, что и собственно паттерну в какой-то мере дано обнаружить и качества стереотипа. А отсюда дано следовать и той простой мысли, что и растиражированному образу обозрения равно же дано меркнуть и как подобному образу - ему равно дано «набить оскомину» и собственно качеством привычности и потому не инициировать зрительного погружения.

Огл. Интерпретация - сапиенсная стихия

Или и человек нескладен, или и область структур интерпретации так прихотлива, что отношения человека с этой им же и порождаемой областью выстраиваются и далеко не ровно. Эти отношения предполагают построение посредством выделения двух линий - предметной и технической, из чего каждую из них отмечает выбор тогда и характерного пути развития. В предметной линии изначальным пантеистическим духам воды и земли и богам-зверям дано достичь возможности и куда более глубокого воплощения теперь и в предметном делении сферы познания, а в условно технической области функционала интерпретации сформироваться и непростым отношениям знаков, образуемых ими ансамблей, а равно и условности качества знака. Здесь изначально от знаков, прямо видимых как нечто полноценные и достаточные средства интерпретации начинает прокладывать путь и эволюция в направлении технических знаков, теперь ориентированных на фиксацию и непременно же частностей. Или - если изначально человек все же так обустраивал знак, дабы он привносил и нечто «полное покрытие» означаемого, то позже пришло время и прощания с такой иллюзией, замещенной на практику теперь и нечто «сложения мозаики», образуемой посредством неких частных знаков. А тогда в смысле функционала такой «мозаики» и как таковой картине объекта дано претерпеть обращение и нечто синтетической формой.

В известной мере и собственно человеку дано утвердиться в том понимании, что и его владение или проникновение в область структур интерпретации или - владение техниками интерпретации каким-то образом обустроено и в известном смысле «ситуативно», и потому здесь возможно задание и неких правил и порядков интерпретации. В первом ряду, естественно, здесь дано идти грамматистам, причем правомерно и утверждение, что развитие грамматики пусть собственно не как полноценной науки, но - просто как свода строгих правил, - чуть ли не опережает развитие самой и важной для человека науки - естествознания. Кроме того, в сфере техники интерпретации дано иметь место и такой форме развития образного символизма, как прогресс обрядового символизма - семейно-социального, административно-государственного и религиозного. И тогда на куда более поздней стадии нам и дано видеть еще и подлинное становление тех же знаковых систем в математике и естествознании, относя к подобной широкой сфере и те же астрономию и навигацию. Хотя такому развитию научно рационализированного символизма дано знать и такого предшественника, как здесь же и волна нечто наивного когнитивного символизма, систем алхимических или астрологических знаков.

То есть - как таковой мир знаков и исключает отождествление как собственно «мир знаков» - в таких условиях ему и дано представлять собой еще и мир знаков, каким-то образом коррелирующий и с уровнем проникновения познания в ту же сферу предметных отношений. Другое дело, что когда осознанию мира предметных отношений дано обрести и ту его развитую форму, как обустройство и нечто строго формализованных предметных дисциплин, то здесь дано исчезнуть и собственно влиянию мира знаков уже и на как таковые возможности познания. Кроме того, здесь правомерно представление примера и той же философии прошлого, что отличалась и столь высокой скрупулезностью в части использования понятий, чему на настоящей стадии и дано затеряться в прошлом вслед за становлением и практик «мирного сосуществования» разноприродных понятий. Теперь понятию вместо старинной жесткой дескриптивности и дано обращаться во всего лишь «понятийное пятно», чему дано захватывать и некий комплекс связей денотата, но - не захватывая его целиком; так, правомерность понятия «психика» - не помеха и правомерности понятия «сознания», и, соответственно, сознанию не дано нарушить и область компетенции «психики». Даже и понятию «материи» дано забыть теперь и о претензии, что ему предстоит принять на себя и весь объем связей некоего подлежащего идентификации денотата.

Но, в таком случае, что именно и позволит признание тогда и как нечто наиболее существенное содержание и само собой характерно непростой истории освоения человеком все более совершенных практик синтеза интерпретации? Здесь важно, что в как таковом осознании человеком и тех же самых возможностей построения интерпретации скорее и следует исходить не из наличия возможных формализмов, но - из характеристики поступления в распоряжение оператора познания еще и определенного объема способностей. Или - те же формализмы и следует характеризовать никоим образом не как нечто начала становления познания, но - определенно как производные той же способности погружения человеческого познания в связи реальности. Некая способность погружения в отношения действительности непременно такова, что ей равно подобает и нечто адекватный такой осознанности подбор формализмов, но - никоим образом не произвольная форма подбора, - подобное понимание и следует определять как нечто бесспорное основание и само собой теории структур интерпретации. В практическом же смысле и следует исходить из положения, чему уже дано представить практику интерпретации тогда и как собственно «деятельность», например, брать за основу и те же процедурные формы практик синтеза интерпретации; к этому мы и намерены приступить.

Огл. Процедурное начало структур интерпретации

Структурам интерпретации, как и многому иному, дано располагать и неким генезисом или спецификой филогенеза. Поскольку и само собой назначение структур интерпретации - сообщение сведений, или функция воссоздания в сознании некто усваивающего такие структуры состояния осведомленности, то отсюда правомерна и постановка вопроса, а какие формы или состояния осведомленности и дано порождать структурам интерпретации? Осведомленности о чем дано привходить в сознание некто усваивающего связи интерпретации, если он осознает реальность такого средства интерпретации или же просто понимания действительности?

Скорее всего, и следует начать тем, что в первую очередь усвоению некоей связи интерпретации дано означать не реальность предметной специфики, но, напротив, реальность и нечто поля когнитивной активности, что позволит признание тогда и как нечто источник порождения и собственно предметной ассоциации. Или - как таковое овладение предметной характеристикой и наступает в сознании лишь при условии, когда нечто, претерпевающему оформление в подобном качестве, и дано обнаружить свойство «вырастать» или из собственно когнитивной деятельности, или - из когнитивной деятельности, практикуемой как сопровождение некоего другого рода деятельности. Другими словами, здесь дано действовать и своего рода правилу как бы «невозможности образования» предметного представления и вне его высева на нечто «поле произрастания» тогда и в собственно сфере когнитивной активности. Человеку дано знать нечто не потому, что ему и как бы «само собой» дано это знать, но потому, что возможно и нечто, что и убеждает его в том, что это возможно знать. Подобному правилу дано действовать в любой культурной среде, непременно и располагающей возможностью знать ее сущности именно как продукты еще и нечто «формы культивации» предметных представлений. В таком случае, какие именно, на настоящей стадии развития культуры, формы культивации предметных представлений и следует предполагать?

В нашем исследовании некоего пространного комплекса предметного содержания нам удалось обнаружить четыре разновидности подобного рода «поля произрастания» предметного содержания. Одним таким полем, позволяющим порождение предметного содержания тогда и возможно признание рефлексии, другим - деятельности декодирования знаково-символических комбинаций, третьим - условно «голой» перцепции и четвертым - и практики как нечто источнику представлений об эффективности или несовершенстве. Тогда, поскольку нашу задачу мы все же видим в исследовании структур интерпретации, то нам и следует начать с такого «поля произрастания» представлений, как представления, идущие от декодирования знаково-символических комбинаций.

Увы, здесь нам дано располагать лишь считанным числом примеров, но они равно позволят дополнение и надуманными примерами. Тогда, поскольку куда больший интерес и дано составить не прямой, по сути - лишь формальной, но косвенной форме осознания знаков и символов, то следует начать с подбора и подобного рода примеров. Положим, наше незнание произнесения слова дано как-то компенсировать и той реконструкции, что возможна и из буквенного кода, причем, невзирая и на присущую фонетике специфику стихийного неусреднения, возможны и ситуации, когда прочтение неожиданно награждает и собственно правильным звучанием. Другая подобного рода возможность - интерполяция внутри последовательности знаков, чему где-то в ряду известных нам знаков дано включать в себя и неизвестный знак; здесь из уподобления неизвестного знака другим рядоположенным с ним равно возможно обретение и представления о специфике знака. В частности, подобная возможность прямо присуща и той же нотной записи - превосходному полю для такой дешифровки. Равно при выполнении знака в виде пиктограммы, нам из непосредственно изображенной картины и дано осознать собственно смысл пиктограммы. Наконец, благодаря сочетанию знаков нам равно дано обрести и способность заключения о нечто, не указываемом посредством обозначения, когда, в частности, в случае представления на чертеже множества указаний на переход из одной формы поверхности в другую нам равно дано обрести представление и о сложности такой детали для изготовления. Или - равно и факту наполнения сборочного чертежа множеством деталей уже дано указывать, что объект изображения дано составить и нечто сложному устройству. Однако и помимо подобного рода форм «развивающей» или имеющей продолжение интерпретации следует принять во внимание и собственно возможность прямой интерпретации знаков, чему дано служить нечто прямым указанием на некое содержание, строго закрепленное за определенным знаком. Или, в смысле процедуры осознания знаку дано или прямо инициировать осведомленность о нечто действительности типической специфики, закрепленной за данным знаком, или, в ином случае, из картины совпадения ряда знаков равно возможно формирование и той же картины «характера явления». Или - и прочтение знаков, при той же ожидаемо отличающей их формальности уже не всегда позволит его обращения формальным, и тогда по отношению знака нам равно следует предполагать и ту же специфику «запаса хода» знака. Отсюда и возможна реконструкция и собственно процедуры прочтения знака, всегда как бы начинающейся в области «отрицательных значений», а далее - либо выводящей на ту же «короткую» дистанцию формального прочтения, либо, напротив, и на «длинную дистанцию» замысловатой интерпретации. Исходя из этого и как таковую процедуру прочтения знаков, по крайней мере, следует определять и как двустадийную процедуру. Или - и наиболее элементарному «случаю знака» и тому в событии прочтения дано выводить нас и на случай составной процедуры, но - не инициировать и нечто лишь унитарный акт.

Тому представлению, за что уже следует благодарить ту же трактовку всего лишь простого акта «считывания знака», равно следует взять на себя и функцию путеводной нити для реконструкции и трех следующих форм процедуры осознания предметного содержания. Тогда очередным предметом нашего анализа и возможно избрание такой формы подобной процедуры, как образование представлений о нечто, чему в нашем осознании и дано обретать специфику и как такового «прямого продукта» перцепции. Или - дано иметь место и нечто такому, чему дано предполагать осознание тогда и как нечто «виды», всякого рода «отпечатки ощутимости», паттерны - раздражители или релаксаторы, как и всему тому, чему дано «задержаться» в его формализации на уровне в определенном отношении не более чем «фигуры паттерна» или его фрагмента. Или здесь возможно и то условное определение, что качеству фигуры или фрагмента паттерна равно же дано и в таком отношении «перевешивать», что и нечто послужившему объектом распознания уже само собой дано воспрепятствовать и последующей формализации тогда и в отсутствии статуса собственно составляющей паттерна. В том числе, конечно, причиной блокировки последующей формализации равно возможно признание и той же ограниченности объема представлений и некто совершающего акт восприятия тогда и для формальной идентификации такого воспринятого. Или - дано иметь место и списку причин, в силу чего нечто воспринятому равно дано продолжать быть и «всего лишь воспринятым» или, другими словами, играть роль здесь же и побудителя не более чем «конечной чувственности». В частности, собственно таковым и возможно признание тех же «восприятия как неожиданности», или просто восприятия «как особенного» цвета, формы или размера. Здесь если для возможного осознания такому «особенному» и не дано исключать привязки к неким типажам становления явления, то в подобном освещении ему равно дано утратить и как таковое качество лишь ограниченно «перцептивной» первичности. Скорее всего, к тому же типу прямой перцептивной первичности равно возможно отнесение и всякого рода «погружающих» форм обретения впечатления - приятной или раздражающей картины или обстановки, а равно и насыщенной или скудной. «Место, что» источает приятный или неприятный аромат - оно же и явно более подобающий образ подобного плана «простой» чувственности. Исходя из этого и нашей привязке таких представлений к характеристике присущего подобным формам осознания «запаса хода» или выражающей его дистанции и дано обратиться той же характеристикой его замыкания в область сугубо «отрицательных значений». Здесь по тем или иным причинам осознанию не дано перешагнуть границу области отрицательных значений и начать путь тогда и прохождения стадии формализации подобного представления. Отсюда и процедурой как бы «сугубо» перцептивной формы осознания и следует понимать нечто одностадийный акт восприятия, как бы останавливающегося на как таковой «технической фазе» восприятия. Или - в порядке как бы «прямой» перцепции осознанию и не дано раскрываться посредством каких-то иных последствий, кроме последствий, что допускают фиксацию и в том же значении сугубо «технических» реакций. В таком случае и любое осознание, ведущее к некоей типологической заданности, и позволит признание как любым образом «метатехнический» формат восприятия; если нам дано утверждать, что мы фиксируем некие запах или цвет, или - приводим нечто к некоему подобию, то этим мы и определяем принадлежность стимула здесь же еще и некоей типологии.

В таком случае нашему анализу дано ожидать и такого продолжения, как исследование и той формы осознания, где равно неправомерно предположение и той же особой сложности привязки стимула или, в общем смысле, источника данных к определенной типологии. В таком случае и следует обратиться к попытке реконструкции процедуры формирования осведомленности как бы «практического и прагматического» толка. Здесь, к сожалению, наш источник ограничивается примером действия персонала в случае пожара, но такая простая картина равно позволит уподобление и действиям во множестве прочих как в чем-то похожих, так и куда более простых обстоятельств. В любом случае здесь дано иметь место все тем же представлениям о структуре и составе некоей последовательности моторных реакций, условий коммуникации или извлечения вспомогательных данных, а также - объеме, характере и месте расположения как артефактных, так и естественных инструментов воздействия. Или - подобного рода осведомленность в момент ее формирования - это и образование в сознании своего рода вложенных в него «справочников», а в момент ее употребления для совершения действия - тогда и считывание «текста» этих справочников. И хотя в реализации подобных актов и не исключены неординарные ситуации, то если исключить такую возможность, то здесь дано иметь место и образованию или извлечению данных, прямо относящихся к моделированию или планированию поступка. А отсюда в смысле характеристики «запаса хода» понятия здесь и дано иметь место образованию дистанции, уже выстраиваемой не с нуля, но продолжающей и некую другую дистанцию тогда и с некоей точки «икс». Или - здесь имеет место и формирование понятий, непременно осознаваемых как «подключаемые» или - и «необходимые в смысле». И вновь нам дано найти решение, чему равно дано отвечать и собственно началам предлагаемой нами теории.

Тогда нам подобает исследовать и существо последней не рассмотренной процедуры - порядка обретения осведомленности, порождаемой посредством рефлексии. Но все же здесь следует начать с простой мысли, что рефлексия в ее качестве функционала - явным образом и нечто разнообразная реальность, предполагающая как элементарно простые, так и изощренно сложные формы. Если представить пример простых форм рефлексии, то таковы элементарные вычисления, если подобрать образцы сложных форм, то это и всякого рода интуитивный, критический или теоретический анализ или и та же идентификация по непрямо выраженной характерности. В таком случае, какой именно продукт осознания и следует определять как обретаемый посредством рефлексии? Скорее всего, здесь и дано иметь место нечто «метаупорядочению», уже опирающемуся на возможность реорганизации некоего исходно представленного упорядочения; то есть - здесь и дано состояться теперь и обращению одной формы упорядочения данных другой, не исключающему и обретения дополнительных данных как производных. В таком случае в смысле процедуры и возможно предположение о наличии в рефлексии тогда и нечто двух или более параллельных процессов осознания. В простейшем случае в одном из подобных процессов непосредственно данным и дано подлежать осознанию как равно наделенным и дополнительным или не прямо проявленным ресурсом содержания или объемом связей, а в параллельном процессе - дано иметь место и выявлению системы, позволяющей упорядочение этих данных. Тогда уже в смысле выстраиваемой нами теоретической схемы «запаса хода», таким подлежащим рефлексивному переосмыслению данным изначально в смысле второго процесса и дано предполагать вывод в ту же область отрицательных значений, когда они позволят представление и как пока еще не охваченные какой-либо системой. И одновременно в смысле первого процесса они позволят представление и как собственно подлежащие раскрытию лишь на некоем шаге от непосредственно начала отсчета дистанции данного процесса, когда и позволят представление уже как «подключенные» в систему. Или - рефлексии и дано предполагать такой порядок осознания данных, когда данным, изначально разведенным в «параллельные миры» лишь тогда дано состояться как данным - субъектам определенного упорядочения, когда и имеет место становление системы или систем организации данных. А далее, лишь получая возможность интеграции в некую систему, перед нечто подлежащими рефлексивному реструктурированию данными и дано открыться тогда и возможности «становления как данных». Или в смысле характера процедуры рефлексия - это и непременно акт осознания данных как подпадающих под некий порядок координации, когда и сам данный порядок еще изначально не определен и как собственно необходимый «порядок координации». И опять - предложенной нами схеме дано обнаружить присущую ей работоспособность тогда же и при разрешении «проблемы рефлексии».

Но наш источник предлагает нам уделить внимание и другой равно «процедурной» проблеме порядка осознания данных - проблеме манипулирования данными. А здесь не помешает принятие и того допущения, что телеология манипулирования данными - это явно «не всё», и форм подобной телеологии уже следует предполагать далеко не одну, и для них не обязательно принятие и резко окрашенной формы, но - им равно дано носить и служебный, вспомогательный или прямо позитивный характер. В частности, подобного рода характерно «служебной» формой манипулирования данными и возможно признание практики наделения любым образом пассивного признака тогда и как бы «деятельностным характером». В частности, тогда нам и дано понимать уже не собственно объект, но его специфику точности или погрешности здесь же и основанием для решающего выбора. Точно так же и в обратном направлении возможно осознание и некоей ситуативной картины или как предполагающей завидное постоянство, или, что составляет предмет прямой озабоченности математиков и программистов, обнаружить характер и истинно случайной последовательности в отличие от псевдослучайной выборки. Или - здесь деятельностная специфика в ее непременной возможности воспроизводства и позволит обращение в как бы «квазипассивность». Для нас же наличию данного обстоятельства и дано означать возможность равно и всякого рода служебных или функционально направленных процедур манипуляции данными, когда дистанция «запаса хода» некоей структуры интерпретации будет предполагать перенос как бы в «другое поле» притом, что ее среда становления и образует для этого «другого» поля область отрицательных значений. То есть, по сути, если понятие и ожидает обращение в формат понятия, не только обретающего в таком обращении иную фигуру запаса хода, но и выносящего его истинную дистанцию в область отрицательных значений, то здесь как нечто процедуре его «кодирования», так и осознанию дано приобрести и характер реконструкции. Ну а если не разбивать данную дистанцию на эти две поддистанции, то или понятию дано допускать формирование и такой области отрицательных значений «запаса хода» как область имитационного представления, или - и у собственно имитации дано формироваться и такому участку дистанции в области отрицательных значений, как дистанция бытования собственно подлежащего имитации.

Огл. Мера доминанты контента

Естественно, что нечто «установкой» или важнейшим предназначением понятия явно правомерно признание и само собой функции воспроизводства контента, но какова мера преобладания в условной «конституции» понятия подобного функционала - подобной специфике вряд ли дано ожидать признания как подлежащей однозначному определению. Но в той же связи неправомерно и полное исключение того допущения, что некие виды понятийности или, скорее, присущие им форматы равно дано отличать и строго определенным формам порождаемого осознания. Или - если и попытаться облечь этот комплекс представлений в нечто вид «формулы», то не избежать признания и правомерности понимания, что некоему корпусу, фрагменту или условной «единице» содержания и дано обнаружить достаточность в части, что его осознанию дано порождать и нечто «навык обращения» с неким объектом. Положим, здесь правомерен и следующий пример - некая структура интерпретации уже явно достаточна для поддержания некоей возможности, но - лишь в случае обращения на нее осознания и некто «осведомленного» лица, то есть непременно того, кому и дано проявить некую подготовку или, положим, и знание «общих начал» для восприятия этого содержания. А тогда если подойти не со стороны особенных качеств оператора интерпретации, но - со стороны структур интерпретации, то они и позволят оценку согласно критерию, насколько подобной форме представления и дано восходить тогда непременно к простым или, напротив, и нечто «сложным» началам. Проще говоря, насколько некоей структуре интерпретации и дано предполагать признание как наделенной и нечто «качеством инструктивности» по отношению возможности обладания элементарным опытом или, напротив, и по отношению лишь обладания тогда и непременно сложным опытом?

Но кроме столь удачно заявленной нами характеристики «качества инструктивности» структурам интерпретации дано обладать и некой иной спецификой. Здесь равно правомерно и то утверждение, что тот же уровень или «плотность» качества инструктивности равно дано обнаружить и, одновременно, тем же развернутым, и - равно и компактным структурам интерпретации. Или - для выражения той или иной фактически заданной в тех же «массообъемных» пропорциях возможности осознания равно возможно использование что развернутой, что и структуры интерпретации, равно ограниченной и минимумом средств реализации. Причем иногда подобная экономия возможна и за счет нечто «многоэтажной» конструкции, когда краткое понятие будет предполагать сопровождение развернутым определением, иногда - за счет понятности, ложащейся на особую почву, то есть - адресованной подготовленному сознанию, а иногда и за счет использования и нечто «спекулятивно реализуемых» ресурсов иллюстративности. В последнем случае, в частности, возможно использование и тех же «говорящего» подобия или, скажем, и хорошо знакомого сюжета.

Другими словами, структуре интерпретации в донесении некоего осознания и дано ложиться лишь непременно на почву и нечто «предыдущей осознанности». Но здесь и собственно подобной способствующей или «вызываемой» осознанности равно дано носить и нечто «не одинаковый» характер - представлять собой или пространство банальных элементов, восходящих к условно элементарному функционалу «контакта», или, напротив, представлять собой продукт теперь и нечто «глубокого погружения». И одновременно и той же адресации к «глубокому погружению» равно же сложно уберечь структуры интерпретации и от развернутого порядка построения - сложность, пусть даже сложность для «ангажированного» осознания такова, что и тем же «мерам экономии» уже не по силам придание компактности и нечто уже непременно «замысловатому» построению. Напротив, в ряде случаев и собственно иррациональному характеру тогда и нечто плана осознания неких явно лишенных сложности существа или условности равно дано послужить причиной и того же неоправданного «разбухания» структуры интерпретации.

То есть спецификой структур интерпретации и возможно признание здесь же и нечто предмета «соревнования начал», - с одной стороны, собственно глубины связей и зависимостей объекта осознания, и, с другой, - и как бы «уровня оптимизации» по отношению подобного субъекта представления и собственно функционала реализации осознания. Тогда функционалу реализации осознания и дано встречать объект осознания либо во всеоружии приданных ему средств, либо - дано испытывать и недостаток или же в образных и понятийных видах средств, или - и в знаковых или в ресурсах макроинверсии, как и ресурсах детализации по отношению нечто фиксируемого им содержания. Здесь структуры интерпретации или не в состоянии предложить подобающего образа, либо - им равно присущ и недостаток остроты «ума» для генерации подобающего понятия, либо - им не дано овладеть идеей приведения функции указания к виду некоего знака, либо - они ограничены в возможности обобщения, как лишены и навыка выделения частностей.

В таком случае возможно предложение идеи и нечто идеального «набора инструментов» собственно комплекса средств интерпретации. Для такого «идеального набора» инструментов не дано иметь место ситуации, когда вероятно проявление названных здесь затруднений; подобный «идеальный» набор инструментов - это признак непременного доминирования функционала интерпретации над любой возможной сложностью контента. Возможно, это лишь идеальная ситуация и лишь потому не следует ожидать ее наступления. Но если при построении интерпретации поддерживающему ее функционалу и дано обнаружить частичную, а нередко - полную слабость в развертывании некоего средства из определенного несколько выше квартета, то, напротив, дано иметь место и доминированию контента, когда сложности контента и дано вынуждать поиск обходных или даже иррациональных путей для его осознания.

Другое дело, что помимо подобного рода «конструктивистского» доминирования контента равно возможно явление и заместительного доминирования контента, когда содержанию некоего представления при некоем способе донесения дано вызывать осознание тогда и как собственно «содержания представления», но - никак не в роли собственно комбинации средств интерпретации. Но равно следует обратить внимание, что дано иметь место как наивной форме подобного «заместительного» доминирования, так и изощренной форме. «Наивная форма» - это и то же первобытное сознание, что и предполагает осознание и личного имени как равно полноценного заместителя именуемого индивида, как и те его многочисленные изводы, что и ставят знак равенства между понятием и сущностью. «Изощренная» форма заместительного доминирования - это и концептуальное признание достаточным некоего описания как задающего и все необходимые условия, что позволяют решение и нечто определенного круга задач. То есть если нам и дано представлять некое осознание или его источник уже как «собственно контент», то здесь уже мы фактически следуем, в случае наивной формы, и идее редукции контента к осознанию и, в случае изощренной, - идее безоговорочного осознания задачи как строго приводимой тогда и к объему условий ее постановки. Но в последнем случае данной зависимости все же не дано означать, что и такой задаче дано исключать и всякую иную возможность постановки; здесь собственно задаче дано обнаружить и полноту в отношении, что такой ее постановке в любом из аспектов и дано удовлетворять определенному востребованию.

Или - здесь нам удалось выяснить, что или контенту дано «бить» инструментарий интерпретации как условно «слабого» соперника, или - ему дано и прямо «выходить на поверхность» средства интерпретации еще и потому, что в некотором отношении по признаку «объема потребности» ему дано знать и просто идеальное согласование с подобным средством представления. В последнем случае, если такое согласование «не оптимально», то осознанием и овладевает мысль, что некоему представлению уже дано представлять не только контент, но и каким-то образом и самого себя.

Огл. Образный агент - комплекс и комбинация силы и слабости

Образной форме в части присущих ей качеств достаточности для осознания не обязательно представлять собой и непременно нечто эффективную форму паттерновой симуляции. Согласно получившему выше определение признаку «качества инструктивности» образ - он, иной раз, и нечто «удачное» средство такого инструктажа, как нередко - тогда и как-то явно неудачное. Образ в состоянии предполагать формирование как явно достаточное представление о нечто манипулятивной последовательности или как бы «кинематике» некоего акта, так, быть может, и оставлять в недоумении и относительно неких аспектов той же последовательности. Или - образу равно представать тогда и как «сильному» в условиях, когда условный «инструктаж» вполне состоятелен и всего лишь вследствие усвоения образа, и - равно и как «слабому» в случае, когда и собственно образ - не более чем «ничто» если не приложить к нему и подобающий комментарий. Тогда и следует рассмотреть предмет такого рода достаточности теперь и на неких характерных примерах.

Тогда здесь правомерно и то допущение, что нечто образцом характерно «сильного» образного функционала и возможно признание такой понятийной формы, как представление плоского контура посредством и характеристики «X-образный». Или - дано иметь место и такого рода специфике неких деталей, что уже прямо предполагают описание тогда и посредством понятий «Г-образная, П-образная и Т-образная форма», из чего прямо и очевидно, какому именно контуру и дано образовать форму данной детали. Здесь и как бы собственно буквенная литера - она и подсобное средство образной репрезентации, так прямо и представляющее, о чем идет речь. Но подобного рода практике словообразования дано предполагать и возможное продолжение, положим, в тех же понятиях порошкообразный, газообразный, дугообразный и, не стоит забывать, - и человекообразный. Правомерно ли и эти понятия отождествлять и в значении отмеченных признаком тогда и нечто «сильного» образного функционала? В частности, если представить, что человекообразной обезьяне дано сойти за человека лишь при условии нечеткой различимости, положим, недостаточной освещенности, то такой образной имитации уже вряд ли дано предполагать и отождествление как «сильной». Конечно, здесь куда большей, но далеко не столь достаточной силе дано отличать и те же «порошкообразный» в компании с «дугообразным», тогда и выражая собой возможность констатации здесь и непременно существенного, но далеко не исчерпывающего признака. Тем более, если напомнить, что признаку «газообразный» равно дано допускать приложение и в отношении обычного дыма, то, в таком случае, уже сложно определить, что же и обращается творцом собственно образного начала данного образа - или и само собой характеристическое понятие или - и собственно характеризуемый объект? Сюда же равно возможна постановка и таких, хотя и не абсолютных по образной силе, но вполне удачных характеристик наподобие таких признаковых маркеров, как барабанный, червячный или зубчатый, но и ей вряд ли дано означать, что образная идентификация посредством понятийного задания яркого образа непременно успешна, и не предполагает и провальных примеров. Например, неким устройствам равно дано предполагать отождествление посредством и такого рода образных маркеров, как те же признаки «открытый» и «закрытый». Но что именно и предназначены выражать подобные маркеры? - Быть можем, им и дано указывать на «закрытый в корпусе» объект или - на «закрытый» и неким иным образом? Здесь, в некоем известном нам случае такому различию и дано означать, что в одном из устройств, располагающем движущимися частями, «закрытому» и дано означать изоляцию доступа со стороны в место расположения таких частей, а, напротив, «открытому» - то и возможность такого доступа. То есть, как таковому подобному средству образной репрезентации и дано утратить существенный смысл и вне привязки к поясняющему контексту; а нам здесь дано обрести и потребный пример уже очевидно «слабого» образного функционала.

Но в представленном здесь ряде примеров мы все же ограничились демонстрацией образных форм, в некотором отношении и «прямо всплывающих» в момент упоминания. Но равно дано иметь и такого рода формам образной репрезентации, чему фактически не дано прямо «всплывать» в случае упоминания, но чему дано выделяться и тем же «генетически» присущим им образным началом тогда уже и неким замысловатым образом. Любопытный ряд подобного рода примеров - те же бытовые или общесмысловые имена химических веществ. Здесь уже не заметно таких непременно сильных форм репрезентации, как в случае имен геометрических контуров, но встречаются и такие «удачные попадания», как названия по функции - красители, склеивающие вещества, мыло или даже металлолом. А далее здесь дано иметь место и всякого рода обозначениям, уже лишь «частично удачным» с позиций образной достаточности, подобным таким именам, как стекло, глина, присадка, смола, масло и - те же наполнители. Конечно, в данном ряду дано состоять и заимствованиям, как бы ничего и не говорящим носителям восприемлющего языка, наподобие резины или парафина, но, возможно, что в исходной этимологии и в чем-то образно достаточным. То есть, хотя такие понятия и принадлежат естественному языку, но их образного функционала если и достаточно для репрезентации, то - лишь отчасти, и потому им и дано предполагать и действие такого условия, как погружение в контекст.

Далее некоей любопытной группой тех же средств образной репрезентации дано оказаться и именам устройств, здесь что бытового, что - общего предназначения. Из данной группы равно возможно выделение примеров тех же удачных вариантов образной репрезентации, как равно примеров и как бы условно достаточных и, равно, - характерно неудачных. Скажем, как нечто удачные формы образного представления тогда и возможно признание таких имен, как холодильники, трубопроводы, часы, подъемные устройства и т.п. Но если назвать и такие понятия, как те же котлы, защитные средства, ручной инструмент и ряд других «аппаратов с механическими элементами», то здесь уже образной достаточности явно дано и поникнуть в сравнении с теми же удачными формами. К несчастью, нам не повезло с подбором прямо слабых образов, но не следует исключать и такой возможности; но и все представленные здесь примеры лишь подтверждают правило - понятия в состоянии обнаружить и равно качества достаточной образной силы, так равно и картину тогда и чуть ли не полного ее отсутствия.

В таком случае если и попытаться представить ту же природу образных агентов теперь и в освещении предложенной нами схемы «запаса хода» понятия, то всякий «удачный» образ - это и субъект осознания на условиях «короткой дистанции», где самому его воспроизведению и дано инициировать некую «идею инструктивности». И одновременно иным, тогда уже «более слабым» образам и дано предполагать в их дистанции «запаса хода» еще и участки, где и возможно совершение операций подключения в такой изначально явно нечеткий образ еще и дополняющих контекстов. Или - плохой образ это всегда и нечто «отдаленный старт» уже собственно момента овладения идеей некоей инструктивности.

Огл. Субординация линий как начало метафрагментации

Положим, что наше наблюдение простого визуального паттерна всегда восходит к мысли, что любые формы и элементы фрагментации паттерна и следует воспринимать как нечто элементы «простого множества». То есть если элементы визуального паттерна в нашем осознании и не дано отличать какому-либо долженствованию как собственно подобные элементы, то в силу этого им не дано подлежать и определению как несущие информацию согласно придаваемому статусу; но - если некоей картине дано служить и комбинацией различных планов, то данное правило не действует. Равным образом и реалистическая живопись или фото, признаваемые нами как равноценные визуальному паттерну, и сознаваемые из этого как мета-паттерн, замещающий и нечто паттерн-оригинал - и им для нашего осознания дано обращаться и нечто образующими не более чем простое множество. Но если нашей оценке мета-паттерна дано предполагать и некие моменты его представления тогда же и как объекта «художественной критики», то здесь, когда дано иметь место и привнесению дополняющих аспектов «исполнения» и «видения», то - как таковой подобный подход и разрушит в осознании ту же присущую нам иллюзию простоты подобного множества. Тогда здесь и происходит задание пусть некоей и характерно слабой, но субординации элементов паттерна, где одни из них нам и дано оценивать как достаточно представляющие оригинал, а ряд других - тогда и как-то искажающие оригинал. Но если в отношении просто паттерновых комбинаций и повторяющих их заместителей такую субординацию и дано отличать простоте и нарочитости, то этого невозможно утверждать и по адресу приемов технического черчения, чему уже дано знать не просто «элементы паттерна», но - знать их и как подлежащие той же задаваемой им субординации. Собственно природу подобной субординации и отличающий ее смысл тогда и следует обозначить.

Итак, чтение чертежа для специалиста - это никоим образом и не акт нечто «видения картины», но - некая сложная процедура обретения осознания, что не допускает иной возможности представления как некоего когнитивного явления, кроме как посредством разложения на последовательность стадий, собственно и образующих этот процесс. Поэтому и следует начать тем, что для специалиста поступок чтения чертежа в его начальной стадии и есть построение нечто вспомогательного перечня средств изображения, посредством чего и выполнен чертеж. То есть реакции специалиста, даже и представляющей собой выделение лишь нечто предметных фрагментов изображения на чертеже, и дано означать приведение в действие вспомогательного функционала, собственно и служащего идентификации таких предметных привходящих или по месту расположения или по ряду других признаков. Или - собственно чтение чертежа определенно и невозможно просто как восприятие паттерна, но - возможно и как восприятие отдельных достаточных как паттерн фрагментов, что как «целостность фрагмента» и подлежат отождествлению исходя из специфики нечто служебной или функциональной понятийности, собственно и нагружающей те же сугубо изобразительные элементы. И собственно подобного рода «служебная» понятийность и составляет собой объект приведения в некую субординацию со стороны реализуемого в практике так называемой «инженерной графики» порядка организации средств интерпретации.

Итак, если нам дано заметить некую проведенную на некоем чертеже линию, то такой линии не обязательно дано представлять собой и нечто элемент изображения. Положим, назначение такой линии это или указание размера, или - функция выноски для приложения подписи, или осевая линия или - и линия штриховки и т.п. Или чертежу дано предполагать использование и такого рода формально «изобразительных» средств, чему на деле или не дано исполнять собственно функции визуального воспроизведения, или, в другом случае, исполнять и функцию кодо-символического знака, инициирующего иллюзорную реконструкцию фрагмента изображения. Далее, в дополнение к такого рода «знаково оформленным» визуальным средствам служебного свойства чертежу дано знать и идентифицируемые по определенным маркерам теперь и нечто средства локальной или местной привязки. Здесь специфической графике линий дано выражать собой или нечто «характер» контура - видимый или невидимый, или - изображать те же «части изделия в крайнем или промежуточном положении», или, положим, показывать и нечто виды «разверток, совмещенных с видом». Равным же образом практике «инженерной» графики дано предполагать задание и отсутствующих в исходном паттерне теперь уже и средств визуальной ориентации, наподобие невидимых линий перехода или границ зон поверхности с различной термообработкой или отделкой. Кроме того, здесь дано иметь место и такого рода различению графических средств, чему дано представлять и такую специфику, как специфика материала изделия, что уже имеет место в различении линий обрыва для всех материалов вообще и - для древесины в отдельности.

Но что именно подобного рода картине и дано означать теперь и в смысле развиваемой нами теории структур интерпретации? Тогда если условно нечто «паттерн» и отождествлять как объект осознания или - как нечто «субъект становления понятийности», то - и следует говорить о пути к паттерну уже как об акте сложного синтеза. Здесь уже изначально дано иметь место и нечто чтению «предпонятийного кода», далее - тогда и как бы нечто «расстановке понятийности» на место изобразительно не воспроизводимой фрагментации, и только впоследствии - и воспроизведению нечто иллюзорно реконструированных и прямо считываемых элементов изображения в единое целое. Причем в воспроизведении подобного синтеза равно обязательно соблюдение и нечто «субординации» таких агентов представления - вначале отсев неизобразительной части, далее - перевод параизобразительной в элементы изображения, следом - и трансформация условного «местного кода» в связи перспективы и т.п. Другими словами, здесь и дано иметь место понятию, собственно и предполагающему дополнение не просто структурно реализованной, но - теперь и процедурно реализованной составляющей преддистанции. И хотя к чертежу фактически невозможно приложение и понятия «нарратива», но ему фактически и дано обращаться тем же аналогом нарратива тем, что он же предполагает и пусть не линейно последовательное, но процедурное «многолинейное» предварительное прочтение уже и нечто столь существенного условного «предполья». Как можно обобщить, становлению понятия здесь и дано происходить лишь вслед консолидации того «предполья», с чьей помощью ему фактически дано и в известном отношении «вырастать».

Здесь понятию как бы и дано быть «не самому собой», но - быть лишь непременно как «отпрыску» пусть не повествования, но - и нечто «пара-повествования». А отсюда и возможен переход к рассмотрению той картины, где понятию и дано обратиться «отпрыском» теперь уже и непосредственно их повествовательной предыстории. Или - теперь нам и следует предложить нашу оценку понятий, что и предполагают кристаллизацию «в понятия» лишь опираясь на некую предысторию.

Огл. От «сугубо инициаторов» к структурам-«предпанорамам»

Равно наш анализ не исключает построение и следующего рассуждения. Если нам дано обращаться к некоему средству, к любому из данного перечня - понятию, фразе, знаку, простой графике, когда им дано не формировать, но прямо инициировать их осознанием и некий функционал инструктивности, то подобного рода возможности обращения дано предполагать отождествление еще и как специфическому условию формата. Причем равно неизбежно и дополнение, что если не уйти и от необходимости формирования осознания, и - одновременно и продолжительности такого акта дано захватывать лишь мгновение, то и подобной форме осознания дано обнаружить специфику такого же формата. Отсюда и правомерно отождествление такого формата тогда и как формата сугубо инициаторов, когда как таковым понятию, знаку и т.п. и дано исполнять функцию не более чем «совершения толчка», когда достаточно лишь «толчка» чтобы сознание уже преуспело и в извлечении из его глубин тогда и некоего осознания. Или, в случае параллельной схемы, в оперативном порядке и обрело потребное осознание. Другими словами, дано иметь место понятиям, знакам и т.п., чье предназначение - не более чем «совершение толчка» или - извлечение некоего осознания из глубин памяти, или, в другом случае, простой, скоротечный и ни с какой стороны не сложный синтез осознания.

Отсюда, если дать себе труд теперь исследования и истоков такой возможности, то правомерно предположение реальности и таких отношений действительности, в отношении чего и как таковой фигуре данного отношения никоим образом не дано составлять никакой сложности, или, другими словами, предполагать становление как нечто тривиальное. Тогда и для собственно презентации такого содержания осознанию и не требуется обращения к каким-то иным средствам, кроме как к тем же структурам-инициаторам, собственно и достаточным для совершения толчка. Но равно же не избежать здесь и дополнения, что и «состояние тривиальности» перед нашим осознанием все же релятивно и равно ему дано коррелировать с тем же условием культурного фона; но если отложить в сторону проблему укоренения в культуре, то действительности равно дано содержать и формы, непременно тривиальные для осознания. И тогда механизм актуального осознания таких трюизмов - не более чем инициирующий «толчок».

Но действительность многообразна, и она вряд ли позволит исчерпание и посредством наполнения всего лишь трюизмами. В таком случае и содержанию собранных нами коллекций дано обнаружить действительность и тех структур интерпретации, что предполагают обретение самой способности совершения инициирующего толчка теперь лишь исключительно в случае, если дано иметь место и нечто «виду», задаваемому и нечто условиями «прорисовки». В одном случае роль таких условий «прорисовки» и дано брать на себя тому же контексту, в другом - привязке графического элемента к неким элементам сопровождения или пояснительным надписям, в третьем - постановке знака и в ряд иных знаков.

Тогда нашим необходимым примером мы и позволим себе избрание такой коллекции понятий, как понятия, обозначающие детали машин. В смысле подбора примера наши наличные материалы позволяют представление именно данного примера, хотя здесь возможно проведение параллели и между деталями машин и известными из иных направлений познания органами тела, частями речи, архитектурными формами и т.п. Если это так, то в порядке рассуждения и возможно то допущение, что неким деталям машин - валам, осям, шкивам, фрикционам и храповым колесам каким-то образом дано предполагать проявление тогда и вне применения в механизмах. Конечно, здесь технической оси дано располагать смыслами палки или прута, шкиву - быть может, веревки, веревочного кольца или ремня, храповому колесу - возможно, и декоративного элемента, какого-либо подобия ожерелья из ракушки. Далее, если подобрать внесистемное употребление тому же червяку, то, вполне возможно, он позволит признание и за атрибут наподобие скипетра, но если понимать его как подобие известной архитектурной форме витой колонны, то такое использование и следует определять как системное употребление. Следовательно, если и дано иметь место рассуждению о храповом колесе, то - как таковому данному рассуждению дано обрести смысл лишь непременно при осведомленности о наличии у него и принадлежности такому системному началу, чем правомерно признание и собственно храпового механизма. Просто само собой, как таковым и храповому колесу, и шкивам и фрикционам просто в значении объектов неких формы, объема и массы уже дано утратить смысл и как нечто характерно рациональному, если и не предполагать их принадлежности здесь же и сфере обретения по имени «детали машин». Из этого и собственно понятность храпового колеса - никак не понятность автономного объекта, но - и непременно понятность объекта нечто сферы принадлежности «детали машин».

И одновременно подобной принадлежности равно не дано предполагать представления как собственно форме «развернутого указания»; определению такой принадлежности равно дано удовлетвориться и только лишь пояснением, как не более чем указание поясняющего понятия «детали машин». Но и вне представления такого поясняющего понятия невозможна реализация и собственно понятия «храповое колесо». В таком случае в смысле корпуса положений развиваемой нами теории, то и понятия, подобные понятиям, определяющим детали машин в смысле присущего им запаса хода и невозможны без наличия преддистанции. Но здесь такая лишь предварительная стадия их осознания - лишь дополнение неким понятием, или, если указать и наиболее сложный вариант задания подобного дополнения - то и приведения к контексту.

Другое дело, что сама собой типологическая форма «детали машин» - это далеко не та типологическая форма, чему не дано образовать и подчиненных типологических форм. Если перечислить, то это и детали, «испытывающие воздействие высоких скоростей работы и высоких рабочих давлений», сочетающие высокую твердость и высокую упругость, изготовленные из определенных материалов, предполагающие некие эксплуатационные качества, а равно выделяющиеся спецификой обработки или отделки. По большей части такие признаки как бы заданы вне базового понятия, то есть - определяются и посредством нечто «стыкуемого» понятия и потому и не заданы посредством условия преддистанции. Однако если предположить - у нас просто отсутствует здесь подобающий пример, - что все указанные здесь условия и предполагают совмещение всего лишь в имени, то здесь и дано иметь место не просто преддистанции, но как бы и «составной» форме этой предварительной дистанции запаса хода понятия. Хотя, вполне возможно, что и нечто «шестерня особой закалки» и не потребует приложения к ней подобного рода непременно сложной процедуры осознания.

Огл. Донесение в имени содержания, реализуемого как описание

Если нам выпадает случай употребления неких имен, положим, имен известных архитектурных сооружений, таких, как Парфенон, Колизей, Пантеон или египетские пирамиды, то здесь собственно имени и дано обращаться нечто адресацией его употребляющего тогда и непременно пространному описанию собственно и выражаемого именем денотата. Именуемым подобным образом сущностям не только не дано предполагать сведения к компактной комбинации трюизма, но и любым образом предполагать изъяснение и посредством лишь своего рода «истории». Причем им или не дано содержать, или - любым образом и содержать лишь слабую зацепку, что же на деле им и дано означать. Тогда и некоей следующей возможностью представления подобной же иллюстрации возможно представление и некоей искусственной ситуации употребления ходового для наших дней имени, скажем, «коробки передач», положим, что с собеседником из XIX столетия. С чем тогда он и предпочел бы сопоставить данное имя? Скажем, что понятие «передача» - это и акт передачи вещей, положим, кому-либо заключенному в тюрьме и «коробка передач» - это и на деле тара для совершения такого акта. Но в нашем случае «коробка передач» это любым образом иная вещь, но такая, как и родственные ей лебедки, редукторы и центробежные насосы, о чем уже сложно судить и непосредственно из названия.

Отсюда и имена подобных сущностей, если не исключать в подобной обобщающей оценке и известной доли грубости, это и каким-то образом случайно подобранный фонетический маркер для нечто того, что и позволит осознание лишь из представления развернутого описания. В подобном отношении и возможно признание как характерно уместных тех же имен различных механизмов, о существе которых уже невозможно что-то заключить, если и располагать лишь названием.

Конечно, среди достаточного множества имен механизмов, возможны и те же «говорящие» имена, наподобие «волочильного» или «прокатного» стана, но и здесь попытка несведущего извлечь нечто осмысленное из подобного имени вряд ли позволит обращение и чем-либо рациональным. Причем здесь важна не только как бы «лишь намеченная» омонимия (лингвистика определяет такую форму как «смысловой перенос»), но и то, что и собственно обретению представления даже и о той же физике, уже не говоря о технике такой манипуляции, не обойтись и без углубленного осознания. Здесь если нам и дано как-то представить, о чем же идет речь в случае винтового, реечного или храпового механизма, то все же без описания всех его исполнительных органов и элементов несущей конструкции нам сложно представить, что это такое. Что-то нам все же дано улавливать и в тех же именах «дисковых», «листовых» или «сортовых» ножниц, но что же это такое нам все же сложно представить тогда и из всего лишь иллюстративных качеств этих имен.

Тогда отсюда и возможно такое включение в образуемую нами схему, как представление о понятии, так прямо и действующем фактически лишь вне присущего ему «запаса хода» уже как ресурса дистанции, собственно и приданного непосредственно имени. Тогда же и сам собой «запас хода» такого понятия - он же и непродолжительное плечо дистанции, скорее необходимое для интеграции имени в некие корпусные структуры, где все существенные характеристики обозначаемого этим именем содержания - по существу, это и некие автономные отрезки дистанции, объединяемые друг с другом и неким автономным функционалом. В таком случае и как таковые подобные имена - это не более чем ярлыки, собственно и позволяющие обращение лишь нечто ориентиром для поиска того развернутого комментария, что только и обеспечивает собственно осознание обозначаемого так содержания. В подобном отношении и замена подобного «ярлыка» по существу это проблема привычки.

Огл. Имена, способные приоткрыть «скрытые пружины» интриги

Конечно, в мире форм именования дано иметь место и тем же маркерам как бы телеологически «индифферентного» содержания - если нам доводиться использовать имя, подобное простому «камень», то нечто, обозначенное данным именем, мы и сознаем посредством неизбежной здесь невысказанной сентенции «камень и есть камень». Другое дело, что дано иметь место и такого рода формам именования, что через притягательность, отталкивание, возбуждение любопытства или, напротив, порождение безразличия тогда вызовут в осознании и порождение некоей телеологии. Здесь уже дано иметь место и той же калорийной булочке и - острому ножу, и пьянящему напитку и дурманящему аромату и даже пустым разговорам и много чему еще в подобном же духе. Другими словами, подобного рода формы не только непременно реальны, но равно заслуживают выделения и как особенный класс структур интерпретации, и нам, дабы не исходить из сугубой умозрительности, и следует представить некие подобного свойства примеры, хотя, в силу специфики источника непременно и характерного свойства.

В том же техническом или, если зацепить шире, в как бы и нечто «мире функционала» подобного рода характеристиками, несущими на себе еще и специфику телеологической «привходящей» и возможно признание тех же характеристик эффективности, достаточности, меры востребования и т.п. В этом смысле ничто так не показательно, как стоимость - или это стоимость как нечто условно объективная мера, своего рода «рубеж возможности», или она же и нечто релятивный признак - минимальной, небольшой величины стоимости и здесь же высокой стоимости и т.п. Тем более что на подобном фоне дано состояться и тем же идеям дешевизны и дороговизны тогда и как нечто началам или мотивам прямой притягательности или, соответственно, и отталкивания. В продолжение подобного ряда, если обратить внимание и на реальность нечто характеристических качеств, равно дано иметь место и таким понятиям, как «правильный» или «неправильный» выбор, а равно - и как «принципиальное» и достаточное и здесь же и временное решение. Подобного же рода освещением равно дано располагать и тем же заболеваниям - скоротечным и проходящим или, напротив, здесь и хроническим и тяжелым. Еще одно продолжение данного ряда - те же «моменты состояний», то же состояние утраты внимания, за ним - и всякого рода предметы, предполагающие особый порядок обращения с ними, положим, то же «повышенное внимание». И, наконец, иной раз ту же телеологическую привходящую дано обнаружить и как таковой лексике, в ряде случаев прибегающей к тем же разговорным формам, а в иных обстоятельствах - строго переходящей и на обязательный порядок представления явлений лишь именами научных понятий.

Тогда и возможна оценка, что вряд ли правомерно оправдание и собственно поиска усреднения такой телеологической привходящей. Другой момент - то, что за собственно телеологией равно возможно признание и некоей релятивности - с точки зрения качества питательности «калорийная булочка» и есть «калорийная», но теперь с позиций номенклатуры продукции выпечки данному понятию и дано утратить такой показательный смысл. Равно и на «дешевизну» возможно наложение и тех же востребования и ненужности, а на дороговизну - то и остроты потребности при отсутствии альтернативы. И равно и «тяжести» заболевания дано сходить на нет от эффективности лечения и т.п. Отсюда подобные понятия, но и в обстоятельствах специфического освещения, и позволят отождествление как вскрывающие и «скрытые пружины» интриги - если наш поиск и обращен на экономически посильный путь реализации плана действий, то здесь нам и существенна «дешевизна», а если мы не ограничены в средствах - то она и не столь важна. Равно, если нам потребовалось «хотя бы как-либо, но лишь быстрее», то и не особо правильный выбор не в состоянии нас сдерживать. Отсюда и собственно дистанции подобных понятий и дано принять вид того же «продолжения» предметного начала в некоей обращенной на него телеологии, но только в случае, если и на некоем «скрытом этапе» подобной дистанции дано сложиться и нечто подобающему фону. В таком случае «скрытые пружины» такой интриги - это и наличие фона как вспомогательного комплекса еще и притом, что некоему предметному содержанию уже в собственно смысле подобной поддержки и дано найти продолжение и в воплощении собой тогда и телеологической установки.

Огл. Сущности-рассказы

Если до сих пор нам и доводилось затрагивать все же любым образом компактные или тяготеющие к компактности сущности, то теперь не помешает перевод взгляда и на сущности, чему заказано и любое приведение к компактности. Такие сущности и собственно становлением тому и обязаны, что дано иметь место и содержанию, пусть, положим, и прямо наделенному спецификой нечто единства, чему незнаком и всякий иной порядок реализации помимо представления как структурированных множеств, или, в другом случае, и нарочито приводимого к подобной форме организации. Другими словами, такому содержанию потому и дано обращаться единством, что оно как нечто единство предполагает возможность и неких конвенциональных форм навигации по всякого рода ответвлениям и закоулкам такого рода «развитой» системы. Тогда если продолжить построение предложенной здесь формулы, пока что заданной лишь «контурно», то подобной системе и дано знать становление системности не в силу собственно предметного единства, но - в силу одномерности обращенного на этот комплекс востребования, например, единого порядка ориентации в некоем многообразии. Грубо говоря, тогда некоему использованию и дано придавать единство данной сущности, на деле и реализуемой лишь непременно как «сборка».

Но что это за сущности, если и исходить не из реальности такого рода собирательных структур, но - тогда и из нечто фиксирующих их форм осознания уже как нечто собирательно построенных и приведенных к единообразию «полей содержания»? В данном случае - это и как таковые имена неких осмысленных и даже упорядоченных в силу следования некоей установке рассказов или само собой комплексов повествования, примерами чего и возможно признание всякого рода правил, уставов, регламентов и т.п. Здесь, с одной стороны, нам и дано располагать неким набором «уставных положений», собственно и означающих действительность предметной специфики, и, с другой, и единством подобного комплекса положений здесь же и как специфической формы «устав». В данном отношении собственно приведению таких положений в порядок задания единства и не дано означать нечто бесспорного варианта задания такого единства, но как некое определенное построение все же нечто единства - и обращаться нечто же формой особенной организации. И, все-таки, над самой подобной формой организации «устава как устава» и дано возобладать той же действительности «уставных положений», тогда же и как сущностей, так прямо и выражающих предметное содержание.

Но какие именно виды подобного рода «сущностей-рассказов» нам дано обнаружить и в тех же коллекциях, что служат нам и как те же «исходные данные» предпринятого здесь анализа? Здесь нам и дано видеть различные виды подобного рода повествовательных образований, начиная с той же Программы КПСС и вплоть до всякого рода правил и инструкций. Но, самое любопытное, в число таких форм дано входить и той же используемой нами монографии, и именно здесь нам дано обнаружить и наиболее обстоятельное описание данного комплекса содержания теперь и как нечто «определенной структуры». Нашему источнику и дано характеризовать самое себя согласно такому комплексу признаков, как объем текста, терминология и уровень полноты изложения. Другие всякого рода инструкции, правила и пояснительные записки, какими им и дано найти возможность представления - это и собственно перечисление образующих такие формы предметных положений, в том числе, включая сюда и нечто же «метапредметные» положения, кроме того, и положения касающиеся и применения таких норм. Что, конечно, и позволяет оценку, что как таковые «сущности-рассказы» - это не более чем агрегаты, образуемые некими предметными положениями, во что дано иметь место и как бы внепредметному вмешательству как нечто лишь компоновочному или нормализующему началу.

В развитие подобного понимания тогда уже в смысле выстраиваемой нами теории такие «сущности-рассказы» и позволят отождествление как сущности с их собственным ресурсом дистанции нечто «навигатора», далее и получающие продолжение в специфическом «запасе хода» каждого из «пунктов прибытия» или - завершающих позиций сугубо «навигационного» маршрута. «Сущность-рассказ» в подобном истолковании - это условно и нечто «дорожная карта» или, что характерно для преобладающего числа случаев, и всего лишь упрощенная форма такого рода «карты», где собственно источник предметных данных и образуют те же указанные на «карте» конечные пункты. Но и собственно реальность структур интерпретации - это, конечно, и реальность оперирования подобного рода «картами», когда уже в смысле действительности некоего собирательно образуемого содержания и возможна адресация лишь к подобной «карте», но - никоим образом не напрямую к предметной специфике. Отсюда и как таковым структурам интерпретации дано обрести перспективу и разбиения на классы - либо, положим, здесь возможен и такой класс, как средства простой фиксации некоей предметной реальности, либо, напротив, и класс структур, что невозможны и без вспомогательного инструментария той же поддержки воспроизводства осознания.

Огл. Формы, доступные усвоению как «вкрапления»

Хотя реально дано иметь место и равно позиционным, и - равно и ситуативным вкраплениям, но возможно признание разумным и объединение таких форм еще и в некий общий класс. Другими словами, когда имеет место и нечто «строгая» организация структур интерпретации, то и вне ее системы, но - здесь же и в некоем общем массиве дано размещаться и нечто «иному» содержанию, подлежащему и порядку осознания, что не подлежит подведению и под нечто основной формат порядка осознания. Собственно в подобном смысле на чертеже нам и дано видеть не только элементы визуальной структуры объекта, но и подписи или указания размеров, откуда и обращать на них то осознание, как тогда осознание и в том же значении понятийных или величинных включений в подобную изначально лишь визуальную структуру. Но такие включения все же дано отличать и нечто «смене природы» как таковой понятийности, когда не исключен и тот порядок реализации включения, когда и собственно природе понятийности не дано нарушать единства ее строя, но и заданию и обустройству отсылки дано контрастировать с заданием и обустройством основного массива. Характерный пример - если в описании некоего механизма дано иметь место и представлению данных по химическому составу смазок или иных жидких и газообразных материалов, используемых для приведения его в действие. Итак, в любом случае еще реально и то положение, что подобно изюминке в сдобе, и некоему однообразно упорядоченному массиву данных дано предполагать наличие вкраплений тогда и совсем иного свойства по отношению к нечто началу упорядочения такого преобладающего типа данных. Но, в таком случае, каким же возможным примерам и дано иметь место в объеме тех данных, что мы понимаем и собственно массивом наших исходных данных?

И первое, что и обращает внимание, - любопытный момент, что вкраплениям, так и продолжающим пребывать на положении вкраплений, дано формировать и нечто «поля вкраплений». К примеру, тому же чертежу дано содержать не просто показатели размеров, но и масштаба, не только характеристики размера в виде цифр, но и букв, а равно и особые формы указания радиуса или диаметра, как равно знать использование и специальных приемов задания любой иной размерности в мерах, отличных от миллиметров. Но на подобном фоне равно дано проявиться и нечто, не интегрируемым в какие-либо структуры полей - то есть здесь же и всяким образом лишь «отдельным» вкраплениям, подобно тем же дополняющим массив описания отдельным показателям, таким как показатели предела прочности или относительного удлинения. По сути, здесь нам и дано наблюдать не просто локальное вкрапление как отдельную манипуляцию, но и - специфический «мир вкраплений», где и собственно вкрапление не дано понимать вне того, что ему дано обнаружить и нечто характерный «порядок вкрапления».

Но в данном случае предмет нашего анализа был образован лишь нечто «позиционными» формами вкраплений и не касался другого подкласса такого класса - тогда же и ситуативных вкраплений. И здесь нам дано ожидать и появления таких любопытных вещей, как гипотезы, допущения и замыслы, если и понимать последние как те же носители известной гипотетичности. Но равно не избежать и следующего пояснения - если все же нам дано располагать теорией, пусть и не проверенной в каждой точке эмпирического поля, но - прошедшей проверку и на представительном множестве точек, то и непроверенные прогнозы этой теории - никоим образом не гипотезы. И только тогда нам и дано определять некое истолкование как не более чем гипотезу, если оно не ожидает и какой-либо интеграции уже как некий фрагментарный определитель тогда и в некую возможную теорию. Или - если только и невозможна какая-либо теория, что и позволяла бы включение в ее корпус определителей здесь же и некоего истолкования, то только тогда такое обособленное истолкование и есть гипотеза. И. соответственно, тогда и всякая гипотеза - это и непременно нечто «случайная» форма вкрапления в какой-либо тогда уже и нормализованный массив данных. В подобном смысле и некие допущение и замысел лишь тогда, когда они внесистемны, то лишь тогда и случайны; то есть, как мы понимаем, для ситуативного вкрапления принципиальна случайность, а если оно не случайно, то здесь же любым образом ему дано обращаться и позиционным вкраплением. Конечно, здесь возможно продолжение данного рассуждения и, равно, его дополнение и рядом любопытных гипотез и допущений, но мы все же позволим себе думать, что ситуативные вкрапления возможны. Тогда каковы те ситуативные вкрапления, что нам и дано наблюдать? Увы, здесь нам дано располагать лишь двумя подобающими примерами, причем обоим данным примерам дано исходить и из неким образом «обратной» или просто «нарушенной» логики. В одном случае достаточности расчета уже дано исходить лишь из принятия допущения, а другом случае - коммунизм, которого не было, но чье наступление все же ожидалось, как и второе пришествие, и продолжал иметь место уже как нечто «устойчиво не подтверждаемая» гипотеза. И тогда если и исходить из факта устойчивого бытования таких гипотез, как коммунизм или его образ в естествознании вечный двигатель, то и возможна организация полей уже такого свойства случайных вкраплений, откуда - тогда же и нечто «мира» подобных вкраплений.

Но как именно природу таких форм, как «вкрапления» дано оценивать и собственно выстраиваемой нами теории? Здесь и возможно предположение как бы «неестественного» начала дистанции понятия-«вкрапления», искусственно отрываемого от тех же непременных корней. Или - некой части дистанции «запаса хода» служащего вкраплением понятия и дано оставаться «за кадром» теперь и в объеме некоего характерного массива данных. Другими словами, восстановление такой дистанции в полном объеме и возможно лишь в случае возвращения подобного понятия тогда же и в подобающий «родной» массив близкородственных данных.

Огл. Индикатив или нечто сознаваемое как функционал индикации

Уже самой природе дано вознаградить человека реальностью форм, прямо достаточных для исполнения функции индикации. Это окалина, трещины, потертости, царапины, роса и изморось, запахи и просветы, в конце концов, и те же досадные пыль и грязь. Но все названные здесь формы все же позволят признание и как нечто «безусловная» форма индикатива - трещины и прогары они или присутствуют, или отсутствуют; но человеку дано использовать и релятивные и условные формы индикативов - подобные багровым закатам или состоянию затишья перед грозой. Тем не менее, и в создании комплекса средств прямой индикации человек не отстает от природы - ему дано использовать и всякого рода атрибутику внешнего вида и подбора аксессуаров - от прически до макияжа и до подбора одежды, чтобы индицировать и нечто присущие ему социальную специфику или и некие сугубо функциональные возможности. Все это в человеческом обиходе и находит продолжение вплоть до тех форм, как воинские знаки различия, экипировка команд и судейства в спортивных играх, или же - и обычные нарукавные повязки. Равно не чужд всякого рода функционала индикативности и интеллектуальный мир; если нам и дано наблюдать в ком-либо склонность к манере произнесения скороговоркой, непременному дидактизму, непреходящей эпатажности, уходу в околичности или приверженности манере автогенерации понятийного инструментария - это равно позволит признание и нечто «говорящим» знаком. Равно о многом дано поведать и той же приверженности марксизму как нечто Учению, тому же признанию диалектики не подлежащим сомнению методом или же и замещению собственно предмета тезиса тогда и на характеристику его авторства. Но и в прямо состоятельных науках дано иметь место и нечто знаковым признакам, той же странности формулировки «третьего закона Ньютона», постановки вопроса в лингвистике о предмете «описания языка на языке» или тому же поиску «оснований математики» как явно намекающему и на отсутствие подобающих средств построения определения. Или - уже явно невозможна та область реальности, где осознанию не удавалось бы отвлечение определенных средств индикации, причем не обязательно понятийно фиксируемых, но, несмотря на это, все же и как-то достаточных в исполнении функции индикации. Человеку, даже и лишенному возможности «подбора нужных слов» для представления неких явлений равно дано воспринимать и всего лишь «картину» подобных явлений тогда же и как нечто характерный индикатор.

Но здесь нам довелось представить наше собственное пока что лишь интуитивное понимание предмета «индикатива»; но более правильная последовательность анализа подобного функционала - тогда и собственно исследование некоей практики применения данного инструментария. И тогда некие полезные нам данные и позволят извлечение из той же привычно используемой нами коллекции.

Среди таких данных нам равно удается увидеть и те же средства индикации «естественного» происхождения, но, к сожалению, лишь в скромном количестве. Но здесь если среди «естественных» средств индикации возможно выделение и нечто «прямо показательных» форм, то таким формам дано найти возможное повторение и как нечто «прямо показательного» теперь и в тех же нарочито назначаемых индикаторах. Таковыми и дано послужить всякого рода «биркам», и - маркировке цветными пятнами, а равно и известным в электронной индустрии маркировкам посредством нанесения цветных полос или цветных точек. В конце концов, таков и современный, но читаемый лишь ридерами штрих-код. Но если такие прямо показательные индикаторы - они и как бы «сущностные» индикаторы, то в дополнение дано иметь место и таким же в части, скажем так, «техники» обустройства, но по выражаемому содержанию - то и совершенно иным операторам индикации. Таковы всякого рода риски, отметки, разграничительные линии, линии раскроя, точки наметки и т.п. Они уже - и своего рода средства индикации элементов содержания некоей сущности, но - не собственно сущности в целом. Равно подобного плана форму индикации дано обнаружить и естественной природе, где по изменению характера растительности можно судить об изменении состава почвы, по различию в характере водной поверхности - о наличии или отсутствии течения и т.п.

Но и той же нашей привычной коллекции дано познакомить нас и с как бы «совсем иной» историей. Эта «история» и позволяет ознакомление и с нечто «спекулятивно организуемыми» средствами индикации. Таковы уже всякого рода скорости, силы, а также и обретающиеся вне теорий естествознания условности таких начал, как популярность и тиражность, истоки поветрий и прочие меры или той же динамики или - и ее оснований. Или автомобилю дано располагать характеристикой разгона, или станку - то производительности, или тексту - то и доступности, или теории - и областью приложения. Данной схеме индикации в чем-то дано напомнить и известную из области природных явлений релятивную индикацию, - если мы располагаем опытом чтения, то и поверхностный взгляд на некий текст и тот позволит судить, насколько и в целом следует ждать здесь доступности усвоению. Равно и с характеристикой разгона - если нам известна эта характеристика и, помимо того, и характеристики массы и формы кузова автомобиля, то на основании таких данных нам предположительно дано оценить и собственно механику машины.

Но в этом же ряду спекулятивных средств индикации нам дано найти тогда же и нечто «парадоксальную индикацию». В частности, здесь та же ошибочность и предполагает возложение на нее функции средства индикации вероятного фиаско. То есть если нам в нашем спекулятивном суждении и дано указывать на нечто неверный выбор, установку, эксплуатацию и даже и на само собой неправильную конструкцию, то, тем самым, мы индицируем и некие ожидающие нас неприятные последствия в той же реализации таких выбора или установки или вследствие такой эксплуатации.

Но далее из мира локальных или, иначе, «единичных» индикативов нам предстоит переход и в мир нечто в известном отношении «индикативных полотен». В этом смысле всякого рода чертежи и нормативные материалы и следует определять как своего рода «мега-индикаторы» некоей реальности, собственно и заявляющей себя как комплексная и синтетическая реальность тогда и посредством такого рода «мега-индикаторов». Или - если собственно не читать чертеж, углубляясь в присущую детализацию, но - и воспринимать его как своего рода «мега-панораму», то здесь чертежу и дано послужить тогда и индикатором вероятной сложности или характера природы и техники изображенной конструкции. Равным же образом и нормативным материалам также дано обращаться и нечто общим ориентиром или и неким усреднением в отношении предмета задаваемого ими нормирования. В данном случае и возможно признание показательным примера, что если в неких нормативных материалах и имеет место указание характеристик точности и чистоты обработки определенных изделий, то лишь на основании подобных требований нам и дано судить о той же сложности такой деятельности. Причем об этом невозможно судить и только лишь по единственной норме, но явно можно заключить тогда и по комплексу норм. Точно так же возможны и ситуации, когда в целом грамматический строй некоего языка позволит судить и о характере культуры использующего этот язык народа.

Но, в таком случае, что именно смог показать представленный здесь и своего рода «парад примеров» любым образом «широкого спектра» средств индикации? Какое именно утверждение и возможно исходя из положения, что по существу везде и всюду осознанию удается обретение и неких средств индикации, равно обнаруживающих и разнообразие форм - от элементарно простых и вплоть до характерно изощренных? На наш взгляд, возможный ключ к ответу на поставленные вопросы тогда дано предложить и анализу такого предмета, как нечто широкий спектр атрибуции средств индикации. С одной стороны, здесь возможно и утверждение, что те же «природные» средства индикации в той форме, в какой они и предполагают задание, уже не испытывают нужды и в «технической части», то есть в оформлении посредством придания вербальной или иной маркерной формы, тогда предполагающей и конвенциональную формализацию. Положим, человеку не дано собственно знать имен «пыль» или «трещина», но - сознавать эти явления тогда и как нечто «явные признаки». В какой-то мере такой «необязательности» технической части дано отличать и нарочито назначаемую индикацию - какому-нибудь грузчику или иному исполнителю не дано понимать и собственно смысла характерного маркера, но - различать с его помощью объект как подлежащий некоему действию. В таком случае, если индикативам и доступна такая возможность, как «осознание значимости на условиях характеристической, но - не реактивной (эффекторной) анонимности», то они и позволят отождествление как нечто объекты осознания, различным образом адаптированные к уровню осмысленности или своего рода «уровню управляемости» реакции.

Таким образом, и возможно выделение индикативов, привязанных к различным уровням развития ситуации - или это уровень той же «преходящей» ситуации, либо - условно и как бы продолжительно «развивающейся» ситуации, либо, в предельном случае - и особой «конструируемой» ситуации, как те же вовлечение в деятельность или знакомство тогда и с нечто развернутым источником информации. То есть индикатив - это и нечто «формация осознания» каким-то образом гармонирующая и со сложностью конструктива тогда и собственно нечто эффекторной программы. Тогда индикатив и позволит рассмотрение как нечто «понятийная вставка» или - вставка промежутка актуального осознания между «предпольем» и «полем исполнения» эффекторной программы. Отсюда индикатив и следует характеризовать как нечто соразмерное в роли вставки и само собой масштабу эффекторной программы. Или - индикатив как понятийность все же принципиально релятивен - положим, если он излишне велик, то скорее обременяет исполнение программы, если недостаточен - то, не исключено, что и препятствует ее исполнению, и, в оптимальном случае - равно ему дано гармонировать с установкой, собственно и реализуемой такой программой. Отсюда и дистанция «запаса хода» индикатива - это дистанция глубины осознания, умещающегося в рамки, заданные нечто «масштабом деятельности». И одновременно по тем же условиям «масштаба деятельности» индикативу дано обращаться средоточием и должного «набора техник»; если для деятельности грузчика использование некоего индикатива не предполагает углубления в понятийность, то здесь рациональна и беспонятийная форма. Напротив, если некий индикатив тогда и прямо невозможен в некоем «не трассировочном» формате, то здесь при дефиците средств понятийного воплощения необходим и их дополнительный синтез. Отсюда и возможна такого рода формула - запас хода индикатива это такого рода отрезок дистанции, чему дано и как бы «строго соответствовать» тому этапу условной «большой эстафеты», в которой индикативу дано состоять и в правах «промежуточного этапа» и нечто «развернутой» формы осознания.

Огл. Метаиндикативы

Вряд ли подлежит сомнению, что понятие «книга» более функционально как имя изделия полиграфии, когда лучшие исполнители функции средств выражения ее содержания - это и понятия «текст» и «повествование». Отсюда имя «книга» - имя лишь технической формы донесения повествования, когда состав повествования - это и нечто особое предметное содержание. Но в данной связи не помешает напомнить, что и неким весьма опосредованным средством представления корпуса повествования дано послужить и нечто аннотации или - равно и индексации содержания через позицию систематического каталога. Тогда по отношению исходного «корпуса содержания» те же аннотации или формы каталогизации как всего лишь формы представления о данности такого «корпуса» и следует определять как нечто средства метаиндикации, или, другими словами, метаиндикативы. Но в развитие подобного представления и наш выбор примера метаиндикатива мы и позволим себе обратить не на аннотацию и библиографию, но исследуем и чертеж в равно же присущем ему качестве и комплекса представления не прямо иллюстративных, но - и непременно знаковых средств.

Итак, как и выявил анализ предмета «изображений зубчатых колес», иной раз синтез зрительного образа - он же и синтез, равно опирающийся и на практику декодирования знаков. Нечто как бы «иллюстрации» не дано предполагать воплощения как собственно зрительный образ, но - обнаружить взамен и нечто качества комбинаторной формы сочетания знаков, собственно и расставляемых по местам расположения неких источников зрительных впечатлений. В таком случае подобного рода знаки - хотя здесь же и характерно «прямые», но равно и косвенные источники зрительных впечатлений, - они и позволят признание не прямо производными, как библиография, но - теперь и как бы реверсивными формами метаиндикатива. А собственно и порождаемому им представлению и дано возвращать из абстракции в образную реальность, тем и обеспечивая воссоздание образного представления здесь же и как нечто целого. Но если подобная модель правомерна, то - каковы те средства метаиндикации что дано содержать теперь и коллекции извлечений, собственно и послужившей источником наших исходных данных?

Если судить, опираясь на наполнение коллекции, то прямой задачей чертежной знаковой индикации в смысле исполнения функции средства метаиндикации и возможно признание обеспечения различимости через несходство (свойство «устранения ошибки опознания») знака, задаваемой как посредством реализации его кода, так, условно, и принадлежностью знака некоей манере. Тогда непохожесть, обретаемая посредством особенной реализации кода - она же и специфическая индивидуальность графического решения, иногда, когда недостает и графических средств, то и замещаемая текстом - здесь и происходит становление того же корпуса сугубо индивидуальных знаков, уже хорошо различимых из собственно присущего им прямого несходства. Но здесь же дано иметь место тогда же и рядам знаков - тех же знаков резьбы, рода материала или той же архитектуры характерных деталей, наподобие пружин или зубчатых колес; или сама метаиндикация в смысле кодовой формы - она же и построение нечто «метамира». Принадлежность тому, что мы определяем как «манера» - это и собственно принадлежность функционалу средства изображения; одно дело функционал пусть и косвенного, но, тем не менее, изображения, другое дело - тот же функционал изображения размера или указания неких особенностей, наподобие неплоскостности или радиального биения. Или - читателю чертежа теперь благодаря различению «манеры» и дано определить, какому пространству осознания дано воссоздать здесь и ту же среду погружения. Другими словами, подобной проблематике и дано преподнести нам следующий ключ - метаиндикации и дано образовать собой такого построителя среды погружения для осознания порядка вещей на первичном уровне, что и позволяет некое осознание порядка вещей, но, теперь и в реверсной последовательности, - то есть, хотя и порядка вещей, но и - на как бы «вторичном» уровне предметного мира. Собственно предложенную оценку и следует признать достаточной для представления некоего фундаментального «начала» порядка метаиндикации, но равно полезным здесь возможно признание тогда и некоего дополнения.

Здесь мы упускаем из виду, что помимо библиографии дано иметь место и такой форме метаиндикатива, чем возможно признание и той же художественной критики. Если изначально дано иметь место формам «фабула» и «сюжет», то далее им дано находить продолжение и в том же повествовательном воплощении, а вслед - пусть и в обрывочном переложении посредством критического толкования. Но поскольку и как таковой используемый нами массив исходных данных уже восходит к источнику отнюдь не гуманитарного свойства, то нам следует обратить внимание и на несколько иное. Таким же в точности метаиндикативом по отношению нечто исходно предметного начала равно возможно признание и «изобретений» или «научно-технических достижений», а равно, хотя и на условии дополнения рядом оговорок, то и открытий или проектов. «Изобретение», если и судить о нем здесь же и в свете происхождения как продукта изобретательства - оно уже не собственно предметное наполнение равно физически реализуемой комбинации (потенциально возможной, но ранее не воспроизводимой), но - и как бы его обозначение, уместное на условии выбора и нечто позиции обозрения. Изобретение, по сути, это представление о физически возможной комбинации, но - развернутое и на условии освещения характера и специфики тогда и нечто акта осознания реальности подобной комбинации. То есть посредством осознания условий состоятельности изобретения - оригинальности, существенности, не бессмысленности и возможно иных, нам все же дано приходить и к нечто картине предметной формы, но заданной лишь посредством косвенного представительства. Так, наиболее показательная в таком отношении «оригинальность» изобретения - это или рядоположенность подобной комбинации в ряду объектов близкой типологии или - и само образование такой комбинацией тогда же и особой формы типологии.

Но какую оценку и следует адресовать пусть не метаиндикативу как нечто комплексному порядку осознания, но - пусть и как нечто отдельному «метафрагменту индикации» исходя уже и из предлагаемой нами теории? Скорее всего, любому такому «фрагменту» и дано предполагать отождествление с такими подобиями, как контурные рисунки для раскраски или ткани с рисунком для вышивания, или, проще, упражнения в учебнике, опускающие в целях заполнения и некие части выражений. Но и всякая показанная здесь иллюстрация - это не более чем аналог, метаиндикация все же куда жестче в отличающей ее формализации, а примеры - не исключают и известного произвола. Тогда в подобном смысле как таковая метаиндикация - это и нечто «инструкция по сборке», то есть та дистанция «запаса хода» в области отрицательных значений, что располагает и нечто «вторящим» продолжением тогда уже и в области положительных значений.

Огл. «Функционал отпечатка» и природа техник

Языку, сколько не прилагай усилий, не преуспеть в порождении тех впечатлений, что, напротив, легко и непринужденно способно породить и как таковое прочтение чертежа, и, с другой стороны, ассоциации, что столь «естественно» позволят обретение посредством усвоения вербальных конструкций также не позволят порождения и посредством чтения чертежей. Другими словами, возможно допущение, что каждой из форм такого рода «техник» порождения осознанности дано найти продолжение и в нечто комплементарном эффекте осознания, или, проще, - и в специфической форме порождаемых впечатлений. Тогда если обратить внимание и на подбор имени подобной возможности, то наиболее точно ее и дано отразить таким не лишенным неблагозвучия именам, как «впечатлимость» или «впечатляемость», - поэтому мы с некоей погрешностью против смысла необходимого имени воспользуемся и понятием «отпечаток». В таком случае и каждой из техник порождения впечатления дано располагать и такого свойства спецификой, как нечто особенная типология или, проще, «функционал» отпечатка, оставляемого в сознании в силу осознания и нечто вполне определенной структуры донесения данных, собственно и образованной по правилам этой «техники». А отсюда посредством анализа как бы «состава и наполнения» такого «отпечатка» и возможна систематизация теперь и условий «природы» всякой из таких техник, собственно и позволяющей порождение того же характерного «отпечатка».

Согласно нашей оценке, наилучший вариант проведения анализа - порядок, когда открыть анализ и следует решением более простой задачи - рассмотрением того «функционала отпечатка», что дано оставить и собственно вербальным средствам. Или, если более точно, о каком именно «объеме впечатлений» и дано идти речи в случае, когда имеет место осознание комплекса данных, собственно и транслированных посредством употребления вербальных средств? В развитие такой постановки вопроса, если позволить себе и в известном смысле «теоретическую» формулировку, то - что за эффект или эффекты и следует ожидать от осознания данных, собственно и компонуемых или образуемых посредством вербальных структур?

Тогда для получения ответа или на подобный обобщенный вопрос, или - и ответов на ряд фактически замещающих его частных вопросов, и следует прибегнуть к построению такой картины. Так, если нам и доводится произнести слово «сигнализация», то ему не всегда дано означать и функцию подачи сигнала. К примеру, в морском деле дано иметь место и инструменту «сигнализации флажками», что на деле позволит определение и как не более чем техника передачи информации. С другой стороны, стартовый пистолет спортивного судьи - он явно лишь средство подачи сигнала, поскольку, увы, и по сей день дано отсутствовать и хотя бы какой-либо «мелодии стартового пистолета». Собственно сопоставление подобных примеров и позволит оценку средств и функторов тогда и в части присущего предназначения - стартовый пистолет - то непременно подаче сигнала, когда, на его фоне и сигнальные ракеты при наличии кодовой таблицы - и подаче сигнала и - равно и передачи сообщений. Но в развитие такой схемы, уже для средств сложной природы, возможна и оценка, что предполагает определение для них уже как бы не «прямой» специфики предназначения, но - и в известном отношении «тяготений». Отсюда, поскольку вербальный язык - это некое сложное средство, допускающее применение для решения множества различных задач, здесь не следует пренебрегать и такими формами его использования как нанесение оскорбления или намерение польстить, - то и представляется разумным определение и некоего присущего ему «тяготения».

Тогда и возможна оценка, что язык притом, что ему же не дано отчуждать и отрывочных высказываний, и отличает тяготение тогда к построению и как таковых развернутых высказываний. То есть на фоне и явного разнообразия присущего функционала все же и нечто «основное» назначение языка - оно и функция построения такого рода комплексов данных, что и позволят отождествление как нечто «развернутые высказывания». Но, в таком случае, что такое «развернутый порядок» высказывания тогда и в его функции того же источника и нечто вполне определенных впечатлений? Здесь, по нашему предположению и возможно выделение такой формы, как нечто «технологическая карта» или карта процесса некоей эффекторной программы, все равно, что программы, приводящей в действие некие органы тела, что и - программы для спекулятивного синтеза тогда лишь в сознании. Или - основным «функционалом отпечатка» вербальных структур донесения данных - им и возможно признание последовательной по форме построения тогда и нечто «карты» уже как таковой эффекторной программы. Причем любопытно, что подобной схеме равно дано допускать и своего рода «возможности ответвления» - что на отрывочные высказывания, что и - на пространные нарративы; здесь таким эффекторным программам лишь само собой дано принимать тогда и нечто «необычную форму», но равно же сохранять и специфику эффекторных программ. Тогда в отношении отрывочных высказываний ничто не мешает образованию и нечто формы «одноэлементная» эффекторная программа, а в отношении пространного нарратива - и образованию схемы на условии исполнения эффекторной программой теперь и нечто функции вызова иных эффекторных программ. Или для вербального конструктива и нечто «основной формой» отпечатка в осознании тогда и возможно признание нечто последовательной организации связей и отношений совершения действия.

И если вербальная технология - ей и дано послужить как бы «религией» или архитектурой последовательного порядка представления данных, то какой же форме организации дано обозначить и тот же чертеж? Опять же, по нашему предположению, здесь и возможна констатация такой организации, как организация «звезда». Чертеж - он же и инструмент, где, так или иначе, пусть и не более чем релятивно, и дано иметь место нечто позиции «первоначальной фокусировки» взгляда, откуда дано расходиться и всякого рода линиям дополнения такого первого впечатления тогда и рядом последующих впечатлений. Но здесь необходимо уточнение и такого аспекта, а что именно и позволяет различение в чертеже тогда и как такового функционала субъекта «первого впечатления»? Конечно, для обретения некоего «отпечатка», исходящего от чтения чертежа не исключена возможность порождения и неких аномальных реакций, но и нечто «нормальным порядком» здесь и возможно признание такой формы первого впечатления, как своего рода «основная зрительная проекция». Конечно, от подобной проекции невозможно отчуждение и некоего субъективного выбора, но ей все одно дано предполагать обращение и на некий «зрительно существенный» элемент или паттерн. Причем здесь равно следует откинуть процедуру или - допускать введение в нее и некоего момента «предпроцедуры», дабы подобной «основной» зрительной проекции не просто как-то одномоментно проявиться, но и каким-то образом «устояться», уже обретая закрепление тогда и как нечто теперь и «принципиальное начало» паттерна. А далее от подобной «базисной» проекции и возможно проведение множества исходящих из одной точки и при этом и самостоятельных связей к различным элементам сложного мира условности чертежа. Или - чертежу и дано оставлять «отпечаток» уже как наличию и нечто собственно «основного вида», от чего и возможно построение связей в направлении тех же размеров, осей, разрезов, вспомогательных видов, данных о материалах и технологиях и т.п. В присущем ему качестве «функционала отпечатка» чертежу, в отличие от вербальных структур, просто не дано формировать и каких-либо «цепочек чертежей», но - дано образовать и ту замкнутую на условный «центр» структуру, где, положим, и сборочному чертежу дано замыкать на себя и множество чертежей деталировки. То есть чертежам и в их «альбомах чертежей» дано воспроизводить ту же структуру, что и собственно чертежу.

Отсюда же дано исходить и суждению о нечто «конкуренции техник» как о конкуренции различных структур представления данных. Или, положим, тому же качеству рациональности дано принадлежать и собственно картине цепи эффекторной программы как нечто же прямого инструктива для некоего порядка действий, или, напротив, порядку действий как бы дано прилагаться уже к представлению, как именно и обрести определение и взаимному соотнесению здесь же и множества траекторий данного порядка действий. Если порядку действий дано исходить из собственно осознания, то у него скорее проявится потребность в той же «карте траекторий», если, напротив, оператор осознания каким-то образом проявит желание и осознать себя ведомым и собственно порядком действий, то его скорее устроит и схема эффекторной программы. Но здесь неизбежно и то пояснение, что и смысл литературы - в какой-то мере «слежение за сюжетом».

Но дано ли данным видам схемы, линейной схеме и схеме звезды, располагать и возможностью взаимного замещения? Скорее всего, для неких условных «идеальных условий» такое замещение возможно; или альбом чертежей позволит построение тогда же и как связная последовательность простых рисунков, что дано показать и технике идеографического письма, или - и тексту равно не заказано построение и как набору возвратно-поступательных циклов, непременно предполагающих возвращение в ту же позицию. Но при этом каждой из данных форм не только дано утратить как бы «естественные» преимущества, но, в конце концов, и реализоваться в смысле альтернативной схемы всего лишь в некоем приближении. Сколько не усердствуй текст, ему вряд ли перечислить все переходы чертежа, сколько не изощряйся чертеж и в реализации условного «комикс-чертежа», ему равно не обеспечить и возможности воплощения всего богатства контекстов или - не выстроить в полном объеме и собственно узла параллельно проложенных связей.

Таким образом, техники и позволят определение как оптимальные в силу присущей «природы предназначения» - или предназначения для той формы реализации отпечатка как построение различного рода линейных связей, или, напротив, - тогда и как некие собирательности, собственно и восходящие к принципу концентричности. А собственно как таковые возможности и дано порождать условно и «структурам пустых полей», собственно и реализуемых как предполагающие заполнение либо в одном, либо в альтернативном порядке.

Огл. Чертеж - точка фокуса и распределенная периферия

Мы не только в силу специфики используемых данных, но в силу и иных соображений, все же позволим себе признание проблемы структуры «линейной организации» данных любым образом проблемой или лингвистического, или - филологического или - и нечто же близкого им направления исследований. Но поскольку нам не только доступен достаточный объем данных, но - известен и факт, что чертеж, странным образом, это никак не объект философского исследования, то мы позволим себе представление здесь и некоего анализа теперь и собственно предмета чертежа.

Тогда, если и следовать выбору, идущему от состава используемой нами исходной коллекции, то и само собой положение «стартового» восприятия чертежа - это и форма восприятия некоей абстракции. Изначально само осознание картины, воссоздаваемой посредством чертежа - оно же и осознание нечто «типа проекции», но никак не как таковой картины. Здесь или такая картина представляемого посредством чертежа объекта - это и картина «предмета, построенного как несколько проекций, полученных на взаимно перпендикулярных плоскостях» или - и всякого рода картина изометрии и т.п. То есть первое, что и привлекает внимание читателя чертежа - это и собственно манипуляция настройки порядка восприятия на некое «предыскажение» зрения тогда и ради трансформации образа представления здесь же и в формат собственно паттерна. Причем в отношении подобного рода «предпаттернов» черчению не дано обойтись и без специфической стандартизации, собственно и разделяющей проекции на подгруппы стандартных и нестандартных, где нечто статус «чаще используемых» проекций уже позволит присвоение тем же главному виду, виду сверху, виду слева, а «других» проекций - то и видам снизу, сзади и справа. И лишь вслед этому и возможна инициация тогда и как такового погружения в связи паттерна, так прямо и предполагающего начало в операции … идентификации типа линии. То есть для чертежа и собственно изображение - не изображение вообще, но изображение, и воссозданное посредством выбора линий здесь же и как нечто «маркерных форм» изобразительных средств.

Итак, читателю чертежа, собственно и начавшему с определения угла зрения как допускающего и неизбежное предыскажение, и дано продолжить тем, что выделить и контур или контуры, построенные посредством нечто «линии сплошная основная». И притом, что подобной форме линии дано нести в чертеже и известное разнообразие еще и всякого рода символических нагрузок, наподобие использования для представления полок и кружков или контура сечения, и - ей же дано нести и наиболее существенную нагрузку, а именно - представление линий видимого контура или, вдобавок, и линий видимого перехода. А далее своего рода «осознанному порядку» восприятия чертежа и дано ожидать продолжения в осознании картин, представленных посредством и «линии сплошной тонкой». Задача данной линии - не представление фундаментального «видимого» контура, но - представление и такого рода его дополнений, как изображение пограничных деталей, границ зон поверхности с различной шероховатостью, или, скажем, - и «следов плоскостей и линий построения характерных точек при специальных построениях». И все это и помимо некоей вспомогательной символической нагрузки той же линии наподобие линий штриховки, линий ограничения выносных элементов или собственно выносных линий. Отсюда и собственно опыт или «искусство» чтения чертежа - это и опыт известной избирательности, когда способность выделения «точки фокуса» - это и способность выделения паттерна, что и предполагает обособление посредством отождествления как «исполненный в» неких двух типах линий.

А далее в дело дано вступать и линиям, что дано отличать и наличию либо лишь «служебных» разновидностей символической нагрузки, либо - и комбинации подобного сугубо служебного функционала с тем же крайне ограниченным иллюстративным функционалом. Здесь и дано иметь место или той же «утолщенной штрих-пунктирной линии», в чем все же дано преобладать и собственно иллюстративной функции - тем же показу «частей изделия в крайнем или промежуточном положении», «элементов расположенных перед секущей плоскостью» или «развертки совмещенной с видом». Но одновременно этой же линии дано выражать и такой символизм, как «границы зон поверхности с различной термообработкой или отделкой». А вслед за утолщенной дано последовать и обычной тонкой штрих-пунктирной линии, чему скорее дано нести лишь символическую нагрузку, собственно и находя применение в показе «осей симметрии» или тех же центровых и осевых линий. Равно и просто «штриховой линии» наряду с изобразительным назначением показа «невидимого контура» дано предполагать использование и для показа линий перехода или - и контура наружного диаметра резьбы. Ну и, в конце концов, «линия чертежа сплошная волнистая» - это и всего лишь линия-разграничитель, - или разграничитель вида и разреза, или - и средство указания обрыва. Для нас же существенно, что читатель чертежа, если ему и дано оказаться некто «грамотным» читателем, здесь же и читатель, натренированный в отделении изобразительного функционала линейных структур от ими же и исполняемой служебной функции. И здесь и далеко не всякому такого рода изобразительному функционалу и дано привносить в его осознание такой «отпечаток», как нечто видение паттерна, собственно и определяемого как «концентрическое начало» и собственно построения чертежа в целом.

Но чертежу дано привязывать к присущему ему «концентрическому началу» не только элементы, заданные посредством тех же линейных контуров, но и элементы как бы «прямого символического» прочтения. Здесь чертежу если и дано проиграть в состязании с топографической картой, то все одно дано выставить на кон и то многообразие знаков, отчего в этом он и в состоянии выступить и нечто «достойным соперником» карты. Причем здесь равно правомерно указание на реальность не только знаков, но и как бы «картинно-повествовательных» комбинаций наподобие указаний размеров, представления подписей и комментариев и т.п. Причем если затронуть предмет, каким же характеристикам и дано предполагать представление в машиностроительном чертеже, то здесь мы просто собьемся со счета, перечисляя всякого рода отклонения, посадки, классы точности, допуски, относительные неточности, непараллельности, векторы сил и т.п. Но нам самим собственно важно, что со стороны как само собой «концентрического начала» чертежа, так и его вероятных продолжений и дано следовать нечто ряду обособленных связей, чему на положении отдельного элемента множества этих связей дано формировать и нечто конфигурацию «звезда».

Но чертежу и не дано послужить и собственно чертежом, если в числе своих «архитектурных» форм он не предполагал бы и нечто мета-чертеж. Здесь естественными формами подобного мета-чертежа и возможно признание тогда и тех же разрезов и сечений. На наш взгляд, мета-чертеж - все же это не более чем «чертеж в чертеже» и в таком отношении ему и дано выделяться лишь тем, что здесь в роли линий контура, образующих свое концентрическое начало и имеет место использование неких других линий - той же штриховой или сплошной тонкой. А далее такой чертеж и предполагает построение в тех же порядках как такового чертежа, и на основании тех же правил построения чертежа. Но и собственно включению в чертеж тогда же и подразделов мета-чертежа равно дано изменить и его исходную конфигурацию «звезда» теперь и на картину своего рода фрактала. Тем не менее, в силу подобной трансформации чертежу все же не дано ожидать и обращения линейной структурой, но, фактически, здесь ему дано сохранить и на деле полный объем качеств конфигурации звезда.

Отсюда - какого же рода «функционал отпечатка» тогда и позволит отождествление как собственно порождение чертежа? Чертежу фактически и дано послужить равно источником и условно «сверхидеи» места привязки, чему дано предполагать и замыкание на него того же множества существенных связей здесь же и нечто «реализации» объекта. Или объект как нашедший представление посредством чертежа - это и субъект концентрации условного комплекса, положим, что и нечто «процедур обращения», в определенном отношении и характерно автономных, что, в аспекте подобного рода условной автономии и обнаруживают качества доступности осознанию собственно благодаря чертежу. И при этом чертежу равно дано разойтись с языком и в том, что он никоим образом не есть и нечто «безоговорочная символизация», поскольку, хотя в чем-то и благодаря символическим средствам, он равно предполагает представление и нечто хотя и явно неформализуемого, но здесь же и непременно «образа».

Огл. «Пятно» и - «несмываемый след» пятна

В наше время пора свыкнуться с возможностью, собственно и означающей, что построению дано ожидать продолжения в разборке, изготовлению - в утилизации. Тем не менее, мы позволим себе обращение к предмету, чему дано обнаружить и неподчинение такому закону, а именно, к предмету такого рода особых значений, что отличают и те же отрывочные высказывания, что и в структуре линейного текста равно обнаружат способность несения смысла и не более чем отрывочного высказывания. Или - еще не исключена и реальность понятий, чему дано обнаружить и ту особую «силу понятийности», что равно позволит их выделение и на фоне подчиняющей понятия линейной структуры повествования; эта «сила» воздействия тогда уже в состоянии прервать последовательное осознание повествования на совершение акта «приема» испускаемого сигнала взамен отслеживания и линии сюжета. Но здесь, поскольку объем наших исходных данных все же привязан к некоему источнику, мы и прибегнем к выделению далеко не тех понятий, что прямо приходят на ум, но, взамен, тогда же и понятий из технической сферы.

Итак, если мы и намереваемся или изготовить некую систему или - применить ее как некое средство, то нам и следует уделить внимание и такой проявляемой ею специфике, как нечто возможные «недостатки» системы. Здесь положим или методу как само собой методу дано быть, но - ожидать и ограниченного применения для изготовления неких изделий уже в силу присущих ему недостатков. Или - таким же смыслом «недостатка» возможно наделение и преходящего обстоятельства, уже мешающего совершению неких действий, пока его не будет ожидать устранение; равно дано иметь место и неким «недостаточности - недостаткам» с чем, собственно, и дано входить в жизнь ряду артефактов, потому и предопределяющим их ограниченное применение. Наконец, дано иметь место и недостаточности как альтернативе достаточности - то есть и нечто состоянию, когда не избежать усилий, направленных и на некое восполнение, собственно и позволяющее обретение условия достаточности.

В затылок стоящей фактически вне времени недостаточности равно дано дышать и нечто кумулятивным формам утраты содержания, таким как затупление или износ. Здесь, хотя такой эффект и дано отличать кумулятивному порядку обретения, ему равно дано предполагать воспроизведение и тех же «склонений», что можно видеть и по примеру «недостатков» - или это неприменимость или непригодность, или - и некая неполнота. Но помимо того, в силу тех же случайных обстоятельств и то же «затупление» здесь и позволит открыться осознанию тогда и как собственно обременяющий фактор - или как условие, собственно и порождающее эффект «увеличения усилия резки на 20 - 30% в сравнении с расчетным усилием».

Но одновременно «износу» дано предъявить и нечто структуру интеграции данной позиции того же непременно «отрывочного» высказывания тогда и в собственно комплекс связей линейного повествования. Очевидная специфика «износа» - это и его качество предполагать разнообразие форм привязки, положим, той же масштабной привязки в виде показателей «значительный» и «незначительный» износ, динамической привязки - быстрый и постепенный износ, и здесь же и структурной привязки - изнашиваемости и износостойкости. Или - хотя понятию «износ» и дано разнообразить повествование тогда и непременно в значении «пятна», но и - в «значении пятна» принимать участие и в выстраивании связей повествования.

Но помимо отстраненной формы - недостатки, и кумулятивной формы - износ, здесь дано иметь место и маркерной или результативной форме, а именно - понятию «дефект». Другое дело, что «характер дефекта» - это и нечто форма предметного представления; тогда если «износу», так и сохраняя для повествования значение «пятна», все же дано допускать и интеграцию в него по условиям масштаба, то «дефекту» дано подлежать интеграции тогда и со стороны природы или места проявления. Хотя дефекту равно дано обнаружить и качество представлять собой или же видимый дефект или, напротив, не предполагать обнаружения простым способом, как допускать и возможность коррекции или - прямо и исключать эту возможность.

Но, в таком случае, как именно наличие такого рода «пятен» в структуре осознания и позволит теоретическое определение? Здесь в смысле структуры отпечатка возможно представление и такой иллюстрации, чему каким-то образом дано отсылать и к такой картине, как присутствие косточки в ягоде. Да, линейное повествование так же открыто усвоению, как и мякоть - возможности употребления в пищу, но - поглощению мякоти не миновать и продолжения тогда и посредством сплевывания косточки. Отсюда и существенно, что собственно зависимость линейного представления данных - это не абсолютная зависимость и, как знать, иногда ей дано обобщать собой и такие «пятна», чему в неких обстоятельствах дано заслонять и собственно повествование. Привычный пример - комичная оговорка, хотя здесь равно возможны и трагические включения, а - равно и иные вероятные формы. Другое дело, что и собственно повествование каким-то образом «агрессивно» по отношению к подобным «пятнам», хотя ему не удается и их полное поглощение, но ему все же удается и как-то обволакивать их характерной «тиной», хотя оно и не в состоянии растворять эти «пятна» тогда и в стихии своих линейных связей.

Огл. Идеи районируемых зон

Среди структур интерпретации равно дано оказаться и далеко не вербальным «идеям» или визуальным построениям тех же районов зонирования, положим, разделения игрового поля на поле одной команды и поле соперника. В смысле структур интерпретации таким идеям и дано восходить к идеям формы, а именно - плоской формы, но при этом и тех, в чем как-то дано доминировать и признакам объема такой формы и равно - и признакам пределов, как равно, пусть и в меньшей мере - идее геометрии формы. Что это такое, мы и попытаемся определить на примере «раскроя», но в нашем случае не под пошив, а раскроя стальных листов.

В таком случае, в чем же и дано состоять «искусству раскроя», теперь отличающему и выпуск металлоизделий? Во-первых, под предметом собственно «раскроя» здесь и имеет место понимание такого рода выбора размещения вырезаемых фрагментов поверхности, дабы оно и предполагало соответствие функционалу режущего оборудования, а равно и варианту использования материала - предполагающему или минимизацию отходов, или - тогда и возможное полезное применение отходов. Кроме того, и собственно геометрия фрагментов - она и своего рода природа формы их комбинации - или встречного, или - и всякого рода последовательного расположения, или - и расположения в шахматном порядке. А далее на подобные условия дано налагаться и нечто технологической задаче - сохранению перемычек на предмет, чтобы и после вырезки остаткам использованного материала дано сохранить и нечто целостную структуру. Отсюда и подобного рода картины зонирования - это не картины изначального наблюдения, но - картины комбинации той мозаики, где и кусочкам смальты каждый раз дано приобретать и специфический строй организации; проще говоря - это некие представления, восходящие к спекулятивному началу подгонки на предмет заполнения под некую геометрию.

Тогда в итоге возможным «отпечатком» в осознании здесь и возможно признание некоей схемы «звезды», но только не той, где лучам дано исходить из центра, но здесь же и той, где и возможно сведение лучей теперь и в некую «позицию средоточия». Если и привести подобное представление к образной форме, то - это звезда, образуемая пересечением идущих навстречу лучей; здесь такую «звезду» не дано отличать и нечто же строгой позиции концентрации, но - дано иметь и место нечто «размытой форме» такой позиции. Скорее всего, тогда и основным содержанием подобного отпечатка и возможно признание той же непременно объемной «геометрии центра» такого свойства звезды, где и собственно «лучи» - они же и специфические реализации «отношения встречности».

Огл. Выпадающее включение «микрофабулы» в линейные структуры

Ранее мы уже касались проблемы присутствия структуры содержания «пятно» в составе линейной последовательности представления содержания, а теперь следует уделить внимание и условно ее «дальней родне» микрофабуле. Или - если структуру содержания «пятно» и следует определять как нечто тяготеющее к автономии отдельного элемента адресации в составе линейной последовательности содержания, то «микрофабула» - это и наличие автономных структур еще и нечто «параллельной» последовательности. И здесь в нашем специфическом случае в некую последовательность развития событий и дано вторгаться такой самостоятельной составляющей, как, положим, еще и нечто составляющая сопутствующей «проверки». Или - здесь далее и последует анализ примера, когда дано иметь место и той форме деятельности, когда и сама собой возможность ведения деятельности - это и сопровождение действий тогда же и действиями «проверки».

Итак, дано иметь место и порядку ведения деятельности, что не позволит и прямого продолжения, если такие действия не сопровождает и подкрепление здесь же и проведением должной «проверки». Уже само собой реальности такой картины и дано нарушать тогда и нечто упорядоченный строй ее представления посредством выстраивания некоей структуры данных, где параллельно основной последовательности линейного упорядочения дано иметь место и иным формам построения последовательности, исходящим и из нечто «собственной логики». Многообразию подобных форм «собственной логики» и дано прослеживаться на примерах всякого рода «проверок». Например, проверке и дано иметь смысл или не более чем констатации, как той же «проверке давления сжатого воздуха», так и равно смысл процедуры тестирования, что обнаружит и «проверка исправности оборудования». Проверка равно позволит представление и той же формой лабораторного исследования - проверкой неких важных механических и химических свойств, так и некоей регламентной проверкой тогда и на предмет наличия привходящих, чем дано быть и той же «регулярной проверке соблюдения правил охраны труда». Равно в значении характерного функционала эта «проверка» - она же и фокусировка на условии достаточности некоего признака, в частности, «точности работы», и она же - и проверка некоего комплекса признаков, такая, как нечто «проверка исправности». И всем подобным проверкам и дано иметь смысл лишь в случае, если им дано представлять собой и нечто сопровождение некоей телеологически заданной активности, а не выстраиваться и как само собой проверки не более чем «ради проверки».

На наш взгляд, к подобной картине уже сложно что-либо добавить, но - какую же форму «отпечатка» и дано порождать картине представления данных, что предполагает формирование посредством совмещения неких базисного и вспомогательного вектора? Скорее всего, это картина как бы «содержащей узлы нити», в определенных обстоятельствах предполагающих развитие и вплоть до образования конфигурации звезда, где позициям замыкания лучей равно дано послужить еще и своего рода «узлами». Конечно, здесь не дано возникать и нечто «сумбуру вместо музыки», но дано рождаться и нечто «беговой дорожке с препятствиями», где и собственно возможность продвижения - тогда и далеко не безусловная возможность.

Огл. Заполнение, заполнители и меры концентраций

В обычной ситуации, когда приходится занять очередь, нередко приходит и мысль уточнения у прочих жаждущих: «сколько человек заняли перед вами?» И собственно широкому полю структур интерпретации дано знать не только подобные бытовые функторы реализации заполнения, но и всякого рода технические и специальные функторы, положим - и те же структуры шкал. Кроме того, вероятную близость подобного рода «формату шкалы» равно дано обнаружить и мерам концентрации - от показателей масштаба до показателей объемного процента. В таком случае, какого рода формы реализующего осознания «отпечатка» и следует отождествлять подобного плана структурам представления данных?

Для начала не помешает углубиться и в собственно ситуацию бытового примера и напомнить вероятность и такого ответа - «занимали десять, но пять отошли». Отсюда и в практике построения шкал дано иметь место и ситуации наложения шкал, тем более и такой изощренной, что имеет место и в случае использования нониуса. В более простом случае следует напомнить и о такого рода возможности наложения шкал, как наложение друг на друга шкалы, составленной либо из 100, либо - из 33 делений. Отсюда и всякого рода заполнение будет предполагать признание тогда и не иначе, как нечто «продолжение концепции» шкалы. В развитие подобного понимание тогда возможно предложение и ряда следующих картин «отпечатка». Если нам дано располагать лишь единственной шкалой, то в привязке к такому началу собственно картина заполнения - это и нечто фигура «свастики», когда от шкалы как от позиции концентрации дано исходить и множеству лучей - отдельных позиций шкалы, а от собственно позиций возможно выставление и нечто «смыслового перпендикуляра» непосредственно к объекту. Но если мы используем две и более шкал, то - здесь мы получаем и своего рода «многоатомную схему» из множества свастик, когда у атомов-шкал будут образованы и присущие им «межатомные» связи, а далее такие «атомы» получат продолжение и в их собственных «свастиках». Или - как таковую схему «шкалы» и следует определять как нечто особенную модификацию схемы «звезда».

Когда же нам доводится оперировать всякого рода мерами концентрации, в том числе, конечно же, и масштабом, то здесь и имеет место шкала, что в известном отношении и «не прилагается как шкала». Другими словами, такой шкале не дано «ложиться на объект идентификации» и собственно тем, что ей не дано указывать и на нечто выбранное положение на шкале тогда и как на положение, прямо соседствующее с не выбранными положениями. Так, в случае очереди, когда перед нами десять, то и мы здесь - одиннадцатые, когда, напротив, в случае концентрации и всякий следующий масштаб - это и как бы порядок «совсем иной» картины. Собственно отсюда и для того же масштаба и всяких иных мер концентрации и «первична картина, но вторична шкала»; зная картину, мы и получаем возможность воспроизведения другой картины и благодаря «преломлению в масштабе». В силу этого и как таковой масштаб - это и «дерево» с перпендикулярными стволу ветвями и перпендикулярными же структурами корневой системы, произрастающее на «площадке» некоей картины. А, соответственно, на таких «ветвях» и «корнях» и возможно зацепление тогда и неких прочих картин. То есть масштаб - это скорее некий аналог линейно-узловой схемы, о чем мы говорили выше.

Огл. «Отпечатки погруженности», мелодизм и пейзажность

Если напомнить о такой практике, как «восприятие под углом зрения», то подобной характеристике прямо дано означать указание на характерно широкий и потому неопределенный круг явлений. Другое дело, что сознанию дано погружать себя и как бы во вполне определенный «контур восприятия», в границах чего и сознавать мир как не пересекающий задаваемых ему пределов. Но обычная картина - все же это и нечто «предметный контур» восприятия - сельский житель тогда и обнаружит качество погружения в один привычный комплекс явлений, горожанин - в другой, врач, лингвист и инженер - каждый в особую область представлений, и равно и узкие теоретики внутри теоретически состоявшейся науки - каждый в особенный круг теоретических проблем. Подобного плана дифференциация как бы «исключает интригу» - она естественна и потому и предполагает формирование собственно как комбинация тех формационных разновидностей структур интерпретации, чему выше и дано послужить предметом нашего рассмотрения.

Но в противовес картине предметных влияний возможно обращение внимания и на нечто картину влияния «тонкой настройки», уже исходящего не от предметных начал осознания, но от состояния погруженности как увлеченности, или - практики восприятия, как бы и заданной посредством «настройки на камертон». Здесь дано иметь место тогда и влиянию своего рода выбора в известном смысле ценности «согласования» или ценности поддержания некоей гармоничной формы, когда вместо собственно и присущей действительности структурированной картины обустройства уже имеет место воспроизведение и нечто картины «доминанты», уже превосходно гармонизированной в том же иллюзорном сознании «преобладания». К примеру, в той же философии, уже характерно подверженной влиянию такого рода идей «поиска камертона» и происходит выделение понятий «добра» и «зла» или - имеет место и обустройство всякого рода форм категорийности, наподобие категорий материи, духа, сознания или даже «вещи-как-самой-по-себе» уже вне должной верификации таких форм тогда и как собственно функторов. То есть философия, как бы не желая осмыслить «насколько необходимо» некое видение и обращается к его фактическому «продвижению» лишь потому, что и понимает его добротным как собственно «камертон».

Но если философии и дано водить ее «хороводы» вокруг как бы нечто «закрытого списка» лишь ряда избранных камертонов, то те же художественная культура или некие виды ее возможных радиаций наподобие мифотворчества, те уже прямо настроены на регулярный синтез подобных «камертонов» или, как теперь уже принято определять, «мемов». Собственно потому нам и следует начать с указания на обстоятельство, что иной раз и поэту совершенно не свойственно как таковое размышление о предмете спекулятивного смысла того, о чем он берется судить. Поэт в своем творчестве как бы и склонен исходить из «устоявшегося» мнения, и если в таком мнении или, быть может, в практике его насаждения тот же «образ зла» и дано символизировать «бюрократизму», то и поэту свойственно принимать эту «внешнюю установку» тогда и «прямо как установку». И если поэзию и следует определять как ту же стихию «прелести», «гениальности», демонизма или тоски, то мифологии дано уже плюс к этому установиться и как воля и искупление, а эзотерике - то и как провидению и погружению. Подобного рода формам, где «за основу» и дано быть принятыми звуку или звучности не избежать и отождествления тогда и как нечто формы в известном отношении «мелодизма», а в нашем смысле равно любопытной возможно признание и формы погружения, что и позволит отождествление теперь и как нечто «пейзажность».

«Пейзажность», что следует признать - она далеко не свойство изобразительного искусства, но - равно и специфика тех же текстовых форм представления данных, где и имеет место не «увлечение звучанием», но - равно увлечение и совершенством или гармонией композиции. Здесь потому и возможно представление такого образа, как фигура увлеченного публициста, что и жив иллюзией как бы обретаемой им в изложении условной «полноты картины», на деле - не полноты, но - не более чем «установки жанра». Положим, «законам жанра» и дано предполагать выделение или игры страстей, или, напротив, изображения обезличенных «масс», или - представление картины нужды, как равно и отождествления как непременно избыточных здесь же и форм, характерно закрытых для наивного объяснения. Или - все тем же «законам жанра» и дано требовать или фокусировки на некоей сцене, или - на некоем «пространстве» или - и погружения в некое развитие интриги и т.п. Но важно то, что ни «сцена», ни «развитие интриги» уже не в состоянии предопределять реальность лишь сами собой, сколько сама действительность существенно сложнее, где и сцена, и интрига - тогда и не более чем некие привходящие.

Но, в таком случае, как именно исходя из предлагаемой нами теории, и определять такие мелодизм и пейзажность как нечто формы, собственно и образуемые благодаря порождению в осознании нечто формации «отпечатка»? Здесь и правомерна постановка вопроса, а оправдано ли и как таковое отождествление данных структур интерпретации и как собственно «отпечатка», поскольку в существенной мере им все же дано представлять собой и нечто непременные предустановки. В данном случае для отождествления подобных форм мы и позволим себе использование такого понятия, как «склейка»; здесь следует вообразить, как в руки реставратора дано приходить неполному набору черепков амфоры, и амфоре в воссозданном виде в местах утрат включать в себя и имитацию в виде гипсовых вставок. Равно и здесь - тем же «черепкам» реальности и дано подлежать «склейке» теперь и в форму экспоната, но и наблюдению эксперта дано заметить, где и происходит подмена. В смысле природы структур интерпретации тогда и следует признать существенным, что некие внешние установки, такие, как начала мелодизма и пейзажности уже будут предполагать и ту глубину трансформации некоего объема данных, что в нем определенно и возможно выделение и неких «участков вставки». То есть, для некоего состояния «погруженности» такие картины, быть может, и могли бы показаться полными, но в более пристальном рассмотрении им дано обнаружить и те же грубо заделанные лакуны.

Огл. Заключение

Теперь на стадии обобщения результатов предпринятого анализа нам определенно следует исключить возможность утверждения, что показанным здесь формам структур интерпретации как бы дано исчерпать и само собой проблематику реальности такого рода структур. Но и как таковое теоретическое исследование структур интерпретации тогда уже как нечто особенной формы мироустройства, на данный момент - все же это не знающее своего исследователя «чистое поле». Скорее всего, именно поэтому и представление здесь некоего не более чем частного ряда структур интерпретации - оно равно и в известном отношении достаточно. Но здесь же правомерно и напоминание, что в предпринятом нами анализе не нашли представления и некие очевидные позиции, положим, такая существенная форма структур интерпретации, как формулы; однако для предметного исследования формул не помешает образование и их представительной коллекции, пока отсутствующей в нашем распоряжении.

По существу же принципиально важно следующее - в дополнение к тому осознанию предмета данных, как их понимание в значении нечто средств «предметного представительства» равно не помешает и их понимание и в значении собственно «форм представительства», что в определенной мере и позволит указание, чего же и следует ожидать от подобного рода данных. Или - как таковое наличие данных, организованных в определенном порядке - это и мера присущей им пригодности для извлечения здесь же и нечто функционально достаточного осознания.

03.2019 г.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.