раздел «Философия логики»

Эссе раздела


Место науки «логика» в системе познания мира


 

Проблема логического следования


 

Логика и формальная онтология


 

Невыводимость отношения эквивалентности


 

Регулярность


 

Логическая достаточность признака


 

Логика: избыточная перспективность как результат изначально недостаточной функциональности


 

Ложное в логике и в смысловом конструировании естественного языка


 

Различение элементарного типизирующего и категоризующего типа связи


 

Идентичность свойства «формальности» и логическая невозможность «формальной теории»


 

Категории обыденного сознания


 

Положительное определение


 

Единая теория истинности и соотносимости


 

Единая теория гранулированности, нечеткости и приближения


 

Абсурдность антитезы «абстрактное - конкретное»


 

Что медицинского в «медицинских анализах»?


 

Корреляция или причинность


 

Строгий контур и его регрессивная эрозия


 

Влияние конфигурации предиката на логическое построение


 

Онтологическая специфика предиката «существует»


 

Структура осведомленности и структура коммуникации: проблема «диалога»


 

Что медицинского в «медицинских анализах»?

Шухов А.

Содержание

Заголовку данного эссе намеренно придана в известном отношении «популярная» форма ради наглядной демонстрации подлежащего рассмотрению предмета каждому погруженному в философскую и семантическую проблематику читателю. Но здесь не обсуждаются медицинские проблемы и не представлено никаких почерпнутых в медицине примеров, но наиболее известная в повседневности практика аналитической деятельности - получение медиками данных медицинских анализов, ее понятность и осознанность вознаградят нас эффектом «звучащего» заголовка. Если же популярное звучание заглавия работы переформулировать уже «многозначительно философски», то оно уже приобретет вид напоминающего «Вклад предметной составляющей в структуру аналитического метода».

Сама собой действительность мира такова, что всякое слагающее корпус познания научное направление образует сейчас собственные способы исследования изучаемого предмета. Именно подобный характер большинства практик познания и предполагает постановку вопроса о соответствии методов той или иной конкретной науки «как науки» именно самой подобной науке в качестве особенной практики познания. Иначе говоря - это вопрос правомерности отождествления характерной методологии определенного научного направления соответственно и используемым данным направлением отдельным приемам и способам рассмотрения проблем. Или - это вопрос соответствия приемов рассмотрения проблем или собственно данному научному направлению или, напротив, - соответствия познанию в целом.

Но мы вряд ли рискнули предпринять попытку осмысления подобного предмета, если бы в нашем распоряжении отсутствовал бы некий достаточный источник информации, описывающий многообразную коллекцию методов, определяемых некоторым научным направлением именно в качестве «его собственных» методов анализа. С непосредственно возможностью сбора такой коллекции нам помогло избрание «предметом анализа» монографии И.В. Силантьева «Поэтика мотива», отчетливо обнаружившей следующую особенность литературоведения - представленную в ней посредством упоминания многообразных подходов к предмету «мотива», - как применение именно предметно специфичных методов анализа. И, как мы понимаем, передаваемая «Поэтикой мотива» панорама многообразных методов анализа и позволяет ее признание предметом не исключительно специального, но эпистемологического и общего когнитивного интереса. Собранная нами коллекция методов анализа литературоведения и их характеристик и составит тогда исходный материал настоящей работы.

Огл. Предмет анализа: структурные начала типологии или экземпляры?

Поскольку предметом рассмотрения настоящей работы служит именно «анализ как особенная форма реальности» мы и начнем ее рассмотрением сугубо условной ситуации «пробирного анализа», не испытывающего необходимости в типологической конкретизации и представляющего собой лишь «контроль признаков идентичности». Иначе, «пробирный анализ» это такого рода вид аналитического исследования, проведение которого не нуждается в привлечении рефлексии и спекуляции и составляет собой лишь пунктуальное воспроизводство некоторых тестов или процедур. Хотя, вероятно, реальная ситуация и исключает подобного рода упрощение, поскольку непременно воспроизводит и требующие отсеивания «мешающие» факторы, но для сугубо логического рассмотрения избранного предмета вполне достаточно и не более чем подобной редуцированной схемы.

Итак, «задача пробирного анализа» - идеальная, реально, вероятно, практически не встречающаяся задача, разрешаемая именно в условиях полноты определения и типологии, и - предопределяемых подобной типологией исходов. Для задачи пробирного анализа интерпретация результатов подобного анализа не предъявляет к аналитику требований по формированию некоторых ранее не использовавшихся инструментов описания. Все, что задача пробирного анализа требует от аналитика - пунктуального выполнения тестов и разнесения результатов по конкретным позициям заранее известных схем. То есть «задача пробирного анализа» - это намеренно «логически чистая» идеальная форма абсолютно атипологической задачи анализа; подобная задача не включает в себя никакой подзадачи формирования типологических элементов и получает решение посредством банального тестирования.

Или, иначе, на языке философии предметом задачи пробирного анализа следует определить проверку характеристик некоторых заранее известных принадлежащих определенной типологии экземпляров. Тогда и мы позволим себе определение типа подобной задачи именно типом технической задачи анализа, и попытаемся понять, позволяет ли техническая задача анализа ее понимание собственно задачей анализа и что происходит в случае, когда задача анализа выходит за пределы «технической» задачи анализа?

И здесь нам следует определиться - понимать ли «анализ» или именно непременно исследовательской задачей, или, иначе, - лишь «задачей верификации»? Если мы просто верифицируем предмет в отношении возможности его «соответствия» предъявляемым требованиям, то наше исследовательское поведение явно ограничено рамками использованием навыков тестирования и регистрации. И тогда в смысле онтологической квалификации объекта исследования и технический анализ явно позволит его определение разновидностью анализа, однако уже в смысле типологической квалификации данный анализ вряд ли будет предполагать его понимание именно «анализом». Типологическую квалификацию все же следует понимать характерно обособленной от существенно более простой онтологической еще и по причине необходимости представления решения и некоторой задачи поиска, когда онтологическая квалификация явно ограничена получением заключения в форме не более чем «простого удостоверения».

Поскольку предмет нашего интереса собственно и составляют исследовательские задачи, то мы и позволим себе то «проявление субъективизма», что равнозначно непризнанию онтологической квалификации задачей анализа. Хотя если следовать субъективно иному выбору, то и любая онтологическая квалификация, и ее неотъемлемая составная часть - медицинские анализы явно позволят их признание именно «анализом». Но мы здесь именно и следуем в противоположном направлении, фокусируя внимание не на характеристиках экземпляров, ни на каких бы то ни было статусных квалификациях, но именно на проблематике выделения новых связей типологической зависимости, и в подобном отношении онтологическая квалификация, конечно же, - не анализ.

Но что представляет собой анализ, пусть, положим, и решающий в комплексе с онтологической задачей еще и типологическую задачу? Что можно понимать «анализом» именно в форме выделения того нового содержания, которое, так или иначе, но вовсе не предполагало его выделения в комплексе некоторых, непосредственно предшествовавших собственно и проделанной стадии анализа представлений? Подобный анализ - это явно пополнение богатства представлений о мире либо нечто обуславливающим или обуславливаемым, либо - некоторым содержанием, рядоположенным в последовательности уже определенного познанием содержания. Проще, конечно, определиться здесь именно с рядоположенным содержанием - тогда мы либо находим нечто сопредельное, либо - находим нечто подобное и распространяем существовавшую в наших предшествовавших представлениях картину множества либо указанием нечто «находящегося в соседстве», либо - дополняя нечто известное его вновь выявленными «родственными связями». Куда сложнее, конечно, здесь с отношениями порождения или способствования, поскольку отношения порождения или способствования не обязательно представляют собой субъектов бинарного либо «зеркального» отношения. В отношении формирования связей порождения или способствования вступает в действие уже фактор «объемного начала» - непременный порядок образования подобных условий именно «в комплексе», хотя велика вероятность и «мощности множества» такого комплекса равняющейся единице. И, одновременно, следует понимать сохраняющей силу и отклоненную нами техническую задачу или задачу онтологической квалификации, которая в качестве уже задачи точности квалификации допускает проявление и нечто препятствующего определению некоторого искомого комплекса совокупно действующих условий в виде, скажем, «искажающего фактора».

То есть если техническая задача в нашем понимании выделяется в качестве допускающей исключительно единственный формат задачи, то типологическая задача анализа - это уже не «задача» как таковая, но, теперь, типологический класс задач анализа. Фактически мы уже назвали конкретные экземпляры данного класса, и теперь - нам предстоит формализовать данное предложенное нами разделение. Но здесь мы не ограничимся введением подобных задач напрямую в качестве представителей данного класса задач, но вначале предложим некоторую схему подклассов типологического класса задач анализа. Мы введем тогда подкласс типологических задач выделения сочетания и совместимости, разбив его далее, скажем, на группы задач выделения сочетания и совместимости в идеальных схемах и на задачи выделения сочетания и совместимости в реальных схемах, где уже действует требование точности квалификации. Данные группы будут предполагать их разделение на подгруппы задач, соответственно, задач сочетания и задач совместимости. Хотя из данной классификации явно следует и возможность комбинированных задач, мы откажемся здесь от подобного уточнения.

Аналогично мы организуем и подкласс типологических задач на выделение условий порождения и способствования. Но здесь вступает в действие и то требование семантики, в силу которого «идеальный мир не признает порождений», зная лишь «единомоментный и окончательный» способ задания, любая математическая функция, находится ли некто понимающий ее или нет, справедлива в любой исторический период существования мира. Отсюда и собственно способность идеальной действительности к распаду на «отношения комплексов и фрагментов» явно не позволяет ее обращения пониманием таких отношений и отношениями порождения либо способствования. Собственно предопределяющими данное понимание аргументами следует понимать как предложенный Э. Гуссерлем принцип «логика не продукт психологии», так и наш собственный анализ предмета математического (логического) доказательства, определяющий функцию такого «доказательства» именно как проекцию способности когнитивного «зрения» (может быть, «схватывания», «способности узреть»).

Именно подобное понимание, разделяющее мир на среды «становления» и «однократно задаваемого бытования» и предопределяет, что задачи порождения и способствования адресованы либо физическому миру, либо - также идеальному миру, но не идеальному миру самому по себе, но идеальному миру в объеме когнитивного погружения человека в идеальное. А далее - хотя подобное идеальное и «представляет собой идеальное», но оно собственно фактом нашего «погружения в идеальное» приобретает специфику уже «обращенного в реальное». И далее все те же возможные познанию подходы позволят разбиение подкласса типологических задач на выделение условий порождения и способствования на группы задач на выделение условий порождения и способствования в идеальных схемах и, соответственно, задач на выделение условий порождения и способствования в реальных схемах. Далее похожим образом группы образуют подгруппы задач на выделение условий порождения и задач на выделение условий способствования, соответственно для групп идеальных и реальных задач.

Собственно построенная здесь схема «типов задач анализа» и обеспечит возможность рассмотрения такого предмета, как потребность конкретных типов задач анализа в использовании для их решения именно предметно специфичного содержания. То есть - мы образовали здесь то некоторое множество типов задач анализа, где относительно тех или иных возможных типов мы же и предоставим себе возможность удостовериться, - нуждается ли подобное построение анализа в его подкреплении некоторой именно предметной интерпретацией или - оно того не требует? Или - далее мы намерены проверить совместимость пусть лишь некоторых представленных здесь типов задач анализа с доступностью определенных объемов информации в случае обладания подобной информацией именно специальным (предметным) характером. Напротив, если подобные варианты анализа фактически индифферентны к тем или иным аналитически исследуемым предметам, то мы будем понимать это аргументом в пользу ошибочности представления, допускающего возможность предметной обособленности приемов ведения анализа.

Огл. Наш источник и его условные «аналитические потребности»

Как уже было сказано, тем источником, где нам удалось обнаружить в известном отношении «представительную» коллекцию хотя бы просто обозначающих различные аналитические методы понятий, послужила для нас монография И.В. Силантьева «Поэтика мотива». Сейчас же мы постараемся обрисовать объем данной коллекции на положении своего рода «объема потребности» условного научного направления литературоведения в оснащении некоторым количеством приемов анализа структур повествования. Явную особенность структур повествования именно и составляет определенное многообразие структурных форм, и, правомерно допустить, что каждой подобной форме или каждому виду отношений подобных форм мог бы соответствовать определенный предметный метод анализа. Тогда каким именно образом, не вдаваясь в детали, но признавая существование подобного научного направления, и признавая особенный исследуемый данным направлением его условный «обобщенный» предмет возможно тогда определение подобной потребности?

Извлеченные нами из текста «Поэтики мотива» упоминания аналитических методов указывают на существование таких особенностей аналитической деятельности в литературоведении как позиции подлежащих анализу предметных форм, всевозможные предметно особенные типы анализа, аналитические описания и, наконец, структуры критериального аппарата. Чтобы сообщить рассмотрению данного предмета хотя бы условный порядок, мы начнем наш «анализ методов анализа» с последней позиции представленного списка, структур критериального аппарата, поскольку будем говорить здесь не о приложении аналитического метода, но, собственно, о предмете необходимых для становления подобного метода средств.

Итак, как нам удалось установить, литературоведение подразумевает возможность выполнения решающего разнообразные задачи анализа структур повествования, когда собственно констуитивным началом собственно операций подобного анализа оно понимает сопоставление исследуемых предметов на основании оценки, даваемой им посредством приложения определенных критериев. Так что именно оно понимает под собственно критериями, в совокупности образующими некую общность подобных средств, обозначаемую им понятием «критериальный аппарат»? Как ни странно, но наш источник не углубляется в подобный предмет, упоминая лишь один такой критерий - «семантический критерий неразложимости мотива». Возможно, литературоведение или, даже, непосредственно его направление «изучение мотивики» знают значительно большее число таких критериев, но нам существенно иное - понять, каким образом из набора критериев образуется далее уже совокупность «критериального аппарата», и можно ли найти ответ на подобный вопрос посредством анализа лишь единственного найденного нами примера?

Что удивительно, некоторое представление о критериальном аппарате может быть составлено и благодаря уже единственному примеру образующего подобный «аппарат» критерия. Собственно «аппарат» в подобном случае - это, не более чем набор критериев, каждый из которых исполняет отдельную возложенную на него функцию идентификации, если, напротив, нам неизвестен некоторый существенный критерий, то тогда мы уже не идентифицируем некую сущность с некоторых позиций или «согласно некоторой проекции». Но и одновременно каждый критерий именно в качестве средства идентификации располагает, соответственно и его особенной функцией идентификации, и для понимания природы такой «функции идентификации» нам и оказывается достаточным всего лишь нашего примера, поскольку имя «семантический критерий неразложимости мотива» явно обозначает не экземпляр, но тип. «Семантический критерий неразложимости мотива» - это некоторый признак мотива, свой у каждого из представителей литературоведения, позволяющий его понимание показателем реальности мотива как нечто целого. Один исследователь понимает под подобным признаком «одночленный образный схематизм мотива», следующий - «логическое отношение»; кроме того, определяющим собственно критерий условием оказывается позиция «существенности для» - он, в конкретной фигуре выбора, существенен для одного исследователя и - непонятно насколько значителен в глазах коллеги. Более того, еще и собственно удостоверяемое критерием «семантической целостности» как таковое состояние целостности мотива определяется как «не препятствующее анализу структуры мотива». Все это, казалось бы, «мелочи», но - важные мелочи.

Обрисованное выше положение и показывает, что «критериальный аппарат» - это не предполагающая определенного общего порядка свободная коллекция критериев, где в каждом таком критерии определителями все того же значения служат разные признаки и потому и собственно «определяемая определяемым признаком» характеристика и не обращается никакой всеобъемлющей спецификой. То есть «громкое имя» критериальный аппарат фактически адресовано практике выбора определенного признака в качестве некоторым значимым образом идентифицирующего определенные сущности, где непосредственно подобная идентификация не отождествляет подобные сущности как в целом тождественные подобному идентифицирующему началу. «Критериальный аппарат», фактически, это некоторое закрепленное за определенной деятельностью познания множество возможностей, опять-таки, закрепления признака за определенными явлениями, выбранных в таком качестве в силу определенных предпочтений и обеспечивающих осознание явлений через наложение признака как предполагающих их способность к фиксации определенных частностей. Несколько забегая вперед, мы позволим себе допустить, что подобный «критериальный аппарат» именно в качестве типологической формы и обращается некоторой универсальной реальностью познания, когда «предметный элемент» подобного «аппарата» составляет лишь условие конкретного выбора признаков.

Но далее мы из последней позиции нашего перечня инструментов анализа переместимся в ее начало и рассмотрим реально довольно скромную панораму присущих аналитической деятельности в литературоведении позиций подлежащих анализу предметных форм. Какие именно позиции подлежащих анализу предметных форм - что, собственно, и действуют в качестве подобных «позиций», присутствуют в служащей нам источником данных работе? Это лишь две позиции, с одной стороны - весьма общая позиция «фольклорного и литературного повествования», с другой - позиция «[повествовательный] мотив, взятый в его актуальном смысловом и эстетическом выражении в художественной литературе». В осознании подобных позиций в понятиях уже философской онтологии первую позицию можно понимать как нечто «элемент культурной традиции», вторую - определенным функциональным или «действующим» началом определенных сложно организованных актов коммуникации. Непосредственно же подобный выбор подлежащих анализу предметных форм именно и позволяет его признание свидетельством отсутствия какой-либо «эмиссии» значимости из предметной сферы непосредственно в порядки ведения анализа. Признание чего-либо «подлежащим анализу» никоим образом не обременяется никакими отношениями «обратной связи», то есть - некими ограничивающими подобный выбор непосредственно установками порядка анализа. Предметные формы и порядок анализа в данном выборе подлежащих анализу предметных форм - две независимые сводимые посредством определенной связи составляющие.

Теперь мы обратимся к предмету одной уже из «срединных» позиций составленного нами перечня форм аналитической деятельности в литературоведении - позиции «аналитические описания». Как и в случае критериального аппарата, вознаградившего нас лишь «критериями неразложимости мотива» и «аналитические описания» не радуют богатством выбора, предлагая лишь форму «аналитическое описание мотива». Сама же подобная форма при ее единообразии «как формы», приемлет две ее непременные характеристики - язык аналитического описания мотива и модель аналитического описания мотива. Далее, на роль констуитивов непосредственно аналитического «языка описания мотива» назначаются тогда характеристики определенных типологических отличий мотива, в частности, «план прагматики» или «план семантики» мотива. Типологическими же началами теперь «модели» описания мотива становятся в подобном случае комбинация условий построения выборки, характеристики охвата и отождествление мотива определенной позицией места «пребывания» мотива. Но здесь, в сравнении с предыдущими двумя практиками, проявляют себя уже несколько более сложная специфика - все-таки, здесь следует признать наличие определенного влияния на практики подобного описания и составляющей предметного начала. Хотя образовавшие и «язык», и «модель» позиции это именно общие, универсальные позиции, но и конкретная «фигура» уже непосредственно комплекса подобных позиций - это явно следствие предметного начала. То есть так называемое «аналитическое описание» позволит его признание действительным «в качестве описания» лишь в одном таком случае, когда оно будет предоставлять объем характеристик, предопределяемый некоторой предметной схемой описываемых явлений.

Однако пока сторонникам предметной концепции методов ведения анализа еще рано торжествовать победу. Если собственно конфигурация и языка, и модели аналитического описания именно и следуют непосредственно из представлений литературоведения, то сами собой категории «язык аналитического описания» и «модель аналитического описания» - это уже категории общего порядка. Тогда если относительно обобщающего формата «аналитического описания» следует говорить о формате, специфичном именно литературоведению или другому направлению познания, то составляющие такого «описания» язык и модель описания - это уже некие общие начала, приобретающие свой определенный вид именно в границах некоторого направления познания. То есть здесь на фоне аргумента в пользу предметной природы аналитических средств появляется и более сильный аргумент именно против назначения подобной характеристики.

Наконец, мы переходим к последней позиции нашего рассмотрения в пределах данного раздела - перечню предметно особенных типов анализа. Это уже некий внушительный список, включающий в себя виды семантического, компонентного, дихотомического, сравнительного анализа, мотивного и структурного анализа, типологического и образно-психологического анализа, наконец, интертекстуального и морфологического анализа. Что можно заключить из всего лишь приведенного списка, еще не углубляясь в собственно предмет представленных в нем обозначающих типы анализа понятий? Явно, что структурный, компонентный и сравнительный анализ - это некие именно общепознавательные методы осуществления аналитической процедуры. Данные методы того вида анализа, что в нашем понятии обозначается именем «типологического» практически одинаковы для любого направления познания. Далее, «семантический анализ» это, скорее всего, анализ, предпринимаемый всеми теми направлениями познания, что рассматривают, если брать их именно в эпистемологическом понимании, конкретно предметы символизации и интерпретации. Это, по существу, - анализ отношений означения, какое бы основание не предопределяло бы подобные отношения. В данном случае обсуждается именно «семантический анализ мотивики», или - анализ способности мотива «нести в себе семантический потенциал валентных мотивов». То есть - «семантический анализ мотива» рассматривает отношения означения, возникающие между различными повествовательными мотивами или вариантными формами инварианта мотива, а во всем остальном - представляет собой именно универсальный «семантический анализ». Хотя здесь и обнаруживается некоторая двусмысленность, но мы ее истолкуем в пользу защищаемой нами точки зрения - именно семантику и следует видеть тем общепознавательным началом, что и предопределяет наличие предмета исследования, но - далеко не предмета, внутренне присущего собственно литературоведению.

Общепознавательный смысл недвусмысленно отличает и дихотомический, и типологический (литературоведческий) анализ, а нами еще не рассмотрены три оставшихся претендента в сугубо предметные формы анализа - мотивный анализ, образно-психологический анализ и интертекстуальный анализ. Но, в данном случае, мотивный анализ, хотя наш источник и не конкретизирует данную специфику, определенно явно позволит его понимание именем некоего метода, не указывающего ни на какие его сугубо специальные особенности. В отличие от свойственного ему понимания мотивного анализа, наш источник куда более щедр именно по отношению образно-психологического анализа. Он даже предлагает нечто наподобие определения образно-психологического анализа, называя его «постижением действующих лиц в процессе анализа через синтез их конкретных воплощений в эпизодах». Но, опять же, в какой-то из характеристик данного типа анализа наш источник определяет его уже «порядком аналитического членения изучаемого целого в виде литературного произведения», и, равно же, видит его спецификой «осознания повествовательного мотива условностью психологической природы». То есть - речь здесь идет о выделении определенных элементов, задаваемых в качестве располагающих определенными характеристиками; фактически это и определяет данный анализ уже предметно ориентированной формой структурно-функционального анализа. Другое дело, что мотиву в образно-психологическом анализе приписывается свойство «психологически целого», и подобный критерий в качестве именно специфичного критерия, уже каким-то образом обосновывает претензию образно-психологического анализа на его признание именно обладающим предметной природой. Иначе, образно-психологический анализ - это, условно, предметная форма анализа, поскольку он невозможен без включения в него такого одного из подлежащих анализу объектов, что предполагает его определение на основании исключительно предметных посылок.

Наконец, у нас остается «интертекстуальный анализ», а именно, - исследование предмета отождествления повествовательного мотива на положении «традиционного для эпоса содержательного поля, получившего свой закрепленный тип описания». Интертекстуальный анализ - это, по существу, основанный на идее «лейтмотива» метод представления условно «целиком корпуса» художественного произведения. Или, иначе, это метод, основу которого и составляет отождествление собственно «полотна» повествования «местом», где «некоторый мотив раз возникнув, повторяется затем множество раз, выступая при этом каждый раз в новом варианте, новых очертаниях и во все новых сочетаниях с другими мотивами». Другими словами, «интертекстуальный анализ» - это метод исследования произведения художественной литературы, позволяющий представление произведения своего рода «пространством реинкарнации» ведущей художественной темы на положении обретающего индивидуальный облик в каждом из развертываемых в произведении эпизодов. Но, тем не менее, для данной формы анализа подобное представление не представляет собой продукт анализа, но именно вносится в подобный анализ, и потому никоим образом и не отражается на процедурных порядках интертекстуального анализа.

Тогда, в нашем понимании, предъявляемая здесь различными практиками анализа претензия на принадлежность определенной предметной природе правомерна только в двух случаях - в случае специфической структуры аналитических описаний и в случае выбора специального опорного элемента образно-психологическим анализом. Но подобный наш вывод мы позволим себе понимать предварительным, а далее, уже немного позже мы сопоставим известные нам виды типологического анализа и гипотетические «аналитические практики литературоведения».

Огл. «Донаучные формы» анализа

Но мы позволим себе не спешить с решением нашей основной задачи, поскольку явно не простим себе пренебрежения тем неожиданным дарованным нам нашим источником «приятным сюрпризом», чем и оказалась извлеченная из него коллекция наивных и, правильнее сказать, «естественных» способов анализа. Каким образом действует человек, испытывая необходимость что-либо анализировать, определяя некий недостающий элемент необходимой некоторому представлению типологии? Или, иначе, какие действия предпринимает обычный человек в случае необходимости решения задачи типологического, а не онтологического анализа?

Другими словами, что именно человек делает ради пополнения некоторой уже выстроенной в его представлениях типологии теперь уже некоторыми расширяющими данную типологию элементами? Что именно человек предпринимает ради включения в содержащие некоторую типологию структуры неких дополняющих такую типологию новых элементов? Поразительно, но наш источник атрибутирует литературоведению и подобный образ действий - совершение операций своего рода «донаучного» анализа. Что тогда, в согласии с нашим источником можно было бы определить в качестве основных операций подобного «донаучного» анализа? Несомненно, это такие действия, как рассмотрение, изучение, наблюдение и поиск.

Что же тогда способно представлять собой действие дополнения некоторой типологии новым содержанием, совершаемое посредством рассмотрения, наблюдения и тому подобное? Обратимся к первой обозначенной в нашем списке позиции - действию «рассмотрения». Что означает «рассмотреть» некоторый предмет в смысле получения дополнительных представлений о каких-либо характеристиках такого предмета? Наверняка это некие мыслительные, не исключая и перцептивные, манипуляции, обеспечивающие изменение угла зрения, состояния подробности проекции, наложения оттенка некоторым сторонним содержанием или проецирование на условный внешний «экран» наподобие возможной аналогии. Другими словами, это определение неких текущих специфик либо характеристик не предмета, но понимания предмета и определение подобным образом все тех же особенностей понимания, что и позволяют придание предмету некоторого «нового освещения».

Подобное рассуждение легко построить и в отношении «изучения». Изучение - это в некотором отношении та практика регистрации особенностей предмета, когда достигаемое с ее помощью состояние «изученности» обеспечивает осознание предмета как «изученного», то есть, в идеале, допускающего осознание его связей и условий в любом онтологически возможном порядке. Иначе, изучение - это метод обретения состояния независимости некоторого представления либо понимания от конкретной проекции взгляда, достижение способности характеризовать всю совокупность особенностей предмета из любой мыслимой позиции его интерпретации. Соответственно, изучение и предполагает фиксацию всего множества связей задаваемых всем допустимым множеством позиций наблюдения, или, иначе, изучение - это насыщение изначально эпизодического понимания предмета характеристиками всех образующих его предметную действительность отношений. На практике изучение - это анализ недостатков интерпретации и продумывание возможностей дополнения картины на основе уже имеющихся данных. Если «изучение» таково, то его, во всяком случае, и следует понимать зависимым от уже образованного комплекса представлений или «предметно зависимым». Но такая «зависимость» - это, безусловно, форма именно конкретной зависимости этого изучения от этого знания предмета, а не - зависимость изучения как такового от наличия того или иного знания.

Наблюдение - это уже специфический метод аналитического действия, исходящий из способности наблюдаемого предмета к какому-либо «распространенному присутствию». Положим, если вписанный в окружность треугольник и располагает возможностью «присутствия» в окружности, однако - вовсе не распространенным образом, то тогда он не подлежит наблюдению. Другое дело - сюжеты литературных произведений, явно позволяющие образование между собой массы различных комбинаций, в том числе, и перехода в роли подчиненного сюжетного фрагмента из одной сюжетной формы в другую. Наблюдению, таким образом, могут подлежать не только источники или восприемники некоторой активности, но и некоторые «недвижимые» идеальные формы, но только на условиях их предполагающего рядоположенность размещения - в качестве тех же треугольников, вписываемых в окружность, параболу и эллипс. Тогда наблюдение собственно и обеспечивает фиксацию особенностей, отсутствующих в одном состоянии, но проявляющихся в следующих состояниях.

Наконец, последний «наивный» аналитический метод, о котором мы узнали из нашего источника - это «поиск». В любом случае, «поиск» - это уже метод «обратной проекции», мы предполагаем в нем нечто, что намерены обнаружить, хотя, возможно, определяем подобное искомое лишь приблизительно или крайне неопределенно. «Поиск» - это просмотр некоего объема данных на предмет нахождения там чего-либо ранее вообще не обнаруживаемого, или, хотя и обнаруживаемого, но не квалифицируемого в некотором качестве.

Если наши определения «рассмотрения», «изучения», «наблюдения» и «поиска» верны, то все названные примитивные аналитические приемы следует тогда признать универсальными и поэтому и предметно независимыми. Это относится, в том числе, и к той присущей «изучению» специфике, в силу которой его успех в существенной степени зависим от такого фундамента, как знания в определенной области. Да, успех «изучения» фактически по большей части обеспечивает именно богатый предметный опыт, но собственно схема «изучения» явно применима к любому предметному опыту вообще. Конечно, данный вывод не касается такой составляющей, как «владение математическим аппаратом», но в отношении исследуемого здесь «анализа предмета анализа» данное условие в целом намеренно «вынесено за скобки».

Огл. Типологические задачи в разрезе приемов литературоведения

Покончив с обзором используемого источника и сформулировав предварительные оценки, теперь мы обратимся к попытке совмещения определенной ранее типологии задач анализа и непосредственно конкретных аналитических приемов литературоведения. Положим, нас интересуют задачи выделения сочетания в идеальных схемах, а так же - задачи выделения совместимости в реальных схемах, и решение подобных задач мы видим возможным посредством известных литературоведению методов. Допустим, что мы решаем задачу определения трагикомического в качестве сочетания условных форматов «трагическое» и «комическое» и, равно, задачу определения фабульного состава научно-фантастического романа о переселении героев троянской войны в ситуацию английской жизни XIX века, примерно тождественной описанной в «Записках Пиквикского клуба». В одном случае мы недвусмысленно владеем пониманием и «трагического», и «комического», определенно подразумевающим еще и наличие набора определений и развернутых характеристик, и определяем условия возможности, структуру и порядок их сочетания в обобщающее «трагикомическое». Но здесь мы полностью лишены возможности использования примеров, когда нам доступна исключительно возможность использования сугубо отвлеченных характеристик «трагическое» и «комическое» и, на основании подобных характеристик, поиска, посредством использования различных семантических, структурных и мотивных практик анализа, способов решения задачи построения своего рода «формулы» сочетания данных форматов в обобщающее их «трагикомическое». Но, одновременно, этим же мы доказываем и действительность подобной общности, ее реальность в качестве особенной специфики. То есть, если добавить сюда собственно и интересующий нас эпистемологический аспект, на примере задачи образования из трагического и комического совместного им трагикомического мы предпринимаем попытку доказательства, что решение подобной задачи возможно исключительно посредством специальных выработанных литературоведением методов анализа.

Аналогично же мы намерены найти решение и задачи выделения совместимости; посредством тех же самых методов анализа нам следует показать, что, скажем, многочисленные ситуации погружения людей полудикого прошлого в мир стеклянных окон, газет и дилижансов позволяют их понимание вариациями единого инварианта. И здесь мы обязуемся использовать предложенные литературоведением приемы анализа, а предмет доказательства составляет для нас положение, что в случае не подкрепления методов анализа предметным фундаментом подобная задача просто не имеет решения. То есть - нам следует употребить методы анализа литературоведения в чистом виде «как методы» и на примере именно реальных задач показать, что подобные методы явно неработоспособны в отсутствие подкрепления предметным основанием. Но реально мы, вполне очевидно, доказываем обратное - данные методы работают сами по себе, поддерживает их какое-либо предметное основание или нет, просто такие методы работают с любыми данными, обеспечивая решение широкого круга задач и - не позволяют их понимание собственно литературоведческими.

Тогда что именно мы понимаем «решением задачи» формирования в среде идеализмов из двух начальных идеализмов той новой формы идеального, что составляет собой именно комбинацию двух подобных начальных форм? Прибегнем к аналогии: сложение двух полностью одинаковых произвольных равнобедренных треугольников дает фигуру по имени «параллелограмм». Отсюда сочетание или «сложение» двух идеальных форм и следует понимать таким объединением подобных форм, в котором они, с одной стороны, в свете определенных представлений, как ни в чем не бывало, не утрачивают индивидуальности, и, с другой, образуют совместную комбинацию, позволяющую определение именно в качестве «самостоятельной фигуры». То есть нам, осведомленным о предметах «трагического» и «комического», на основании данного знания требуется доказать, что и совместное «трагикомическое» также наделено характерной «фигурой» или «формой» и, одновременно, «на фоне» данной фигуры и трагическое, и комическое также не утрачивают их индивидуальности. И, одновременно, нашей задачей мы понимаем и задачу доказательства, что собственно построение первичного доказательства невозможно вне предложенных литературоведением, - в общем случае, искусствознанием, обосновывающих анализ предметных категорий, устранение или незнание которых не позволяет собственно построения такого доказательства. И, положим, для решения подобной задачи нам необходимо прибегнуть к методам семантического, компонентного, сравнительного анализа, структурного анализа и типологического (характерно литературоведческого вида) анализа.

Итак, мы определенно владеем знанием предмета фигур «трагического» и «комического», но лишены возможности и семантического, и компонентного и - любого другого исследования именно в обстоятельствах незнания предложенных литературоведением предметных характеристик. Но что тогда означает подобное допущение? Оно означает, что мы, зная, что такое «трагическое» и «комическое» ограничены, в случае незнания определенных категорий, в возможности сопоставления или отождествления с подобными уже известными нам сущностями неких следующих характеристик. То есть мы, получая некоторые ранее неизвестные характеристики изначально известных нам сущностей, или, что в смысле значимости подобного условия одно и то же, получая характеристики, раскрывающие уже внешние соответствия подобных сущностей, не располагаем возможностью расширительного оперирования в некотором ключе при незнании некоторых категорий. Но это… равноценно запрету вычислителю на ведение расчетов при незнании различения между натуральными и рациональными числами, или, лучше, адресованному Журдену запрету говорить в случае незнания им категории «проза». На этом мы явно и получаем возможность принесения наших извинений и, не углубляясь в проблематику поставленной в виде примера задачи, вынесения заключения, что выявление некоего существенного условия позволяет признание нашей метазадачи уже получившей требуемое решение. Свидетельства широкого круга примеров говорят о том, что задачи допускают их решения без подкрепления аппаратом категорий, тогда и выделение на особом положении, например, литературоведения вряд ли можно понимать оправданным. Или, если, допустив употребление просторечия, выразить подобное положение уже в иной формулировке, то если нам дана возможность некоторым образом семантически «подцепить» некую сущность, то мы вполне свободны в использовании данного представления вне его полновесной квалификации какой угодно научно достаточной практикой интерпретации. Однако пока мы рассуждали именно об идеальной задаче - той, чья специфика рассматриваемых предметов полностью вводится соответствующими определениями и вытекающими из них следствиями, где, фактически, наличие понятия тождественно наличию «абсолютного знания», но, возможно, подобное положение не характерно уже реальным задачам? Здесь нам следует проанализировать второй предложенный выше пример, где определяющие ситуацию обстоятельства непредсказуемы из собственно «контура» ситуации.

Итак, Ахиллесы, Гекторы и Приамы забираются вместе с господами Пиквиком и Тапменом на крышу кареты, предполагая отправиться в путешествие в местечко Интенсуилл, где именно и подоспел момент проведения выборов. В подобной ситуации как бытовая, так и телеологическая атрибутика (познавательный интерес, например), а, равно, и условности, формирующее пространство социальной организации явно непривычны людям прошлого и они находятся в ситуации отождествления подобным условностям именно случайных эквивалентов. Для них это во многом ситуация спонтанных «проб и ошибок», освоения совсем незнакомой предметной, характеристической и дейксической действительности. И наша задача заключается в определении своего рода задающих ряды поступков подобных персонажей «сюжетных линий», где ситуативная картина овладения ими новым опытом обращается ключом к пониманию отличающей наших героев поведенческой и ментальной совместимости с необычной средой бытования.

В такой ситуации литературоведение выносит именно следующий вердикт: выделение подобного рода специфических сюжетных линий невозможно без понимания некоторых принятых литературоведением категорий. Скажем так, - нам дано видеть такие ситуации на положении неупорядоченных множеств данных, но - мы лишены возможности их представления посредством отношений, определяемых в литературоведении как сюжетные построения. То есть - наше видение ситуации своего рода «когнитивной» и «адаптационной» дезориентации вне исходящей из требований литературоведения познавательной позиции будет носить характер не более чем комбинирования неупорядоченного множества данных без возможности придания связывающим такие данные последовательностям свойств литературной завершенности. Но литературоведение здесь забывает о такой вещи, как … разнообразие жанров непосредственно литературных произведений. Если руководствоваться здесь грубой оценкой, то какую бы мы не формировали последовательность рассказа о некотором множестве не совсем строго связанных друг с другом явлений - это следует из собственно возможности для наших «героев» действовать только методом «проб и ошибок», - мы, так или иначе, но воспроизводим требования того или иного жанра. Если только мы придаем последовательности нашего рассказа осмысленность или, проще говоря, телеологию, то - этим и вписываемся в рамки жанрового формата, образуем «сюжет» и не попадаем здесь ни в какую зависимость от какой-либо практики познания. Итак, уже с другой точки зрения, задача на выделение совместимости в реальных схемах обнаруживает независимость от того или иного предметного знания потому, что мир знает столько многообразных форм порядкового представления, что какие бы не действовали условия следования, все равно их будет отличать тождественность тому или иному возможному виду порядка. Проще сказать, незнание абстракции «сюжет» никоим образом не блокирует нам возможность оперирования локальной идеей определенного сюжета именно «как сюжета» еще и как идеей характерной ситуативной картины. Отсутствие предметно-теоретического опыта явно не порождает здесь эффекта задания тех или иных строгих границ осмысления. Хотя подобная свобода не беспредельна, и природа наших представлений, как бы то ни было, но предполагает и возможность когнитивных иллюзий; тогда, в силу действия подобных причин и незнание предмета литературоведения помешает познанию лишь в ситуации игнорирования некоторых вводимых литературоведением запретов, наделенных тем же смыслом, что и физический запрет вечного двигателя. То есть знание предметных категорий существенно для анализа в смысле установления предела для сферы свободы интерпретации или задания границ подобной сферы.

Однако нам не удалось пока исчерпать тот изначально предложенный перечень типологических задач, что, в том числе, составляют собой и группу задач литературоведения. Тогда нам следует определить характеристики, в первом случае, задачи на выделение условий способствования в идеальных схемах и, во втором случае, задачи на выделение условий порождения в реальных схемах. Допустим тогда, что в случае первой задачи нам следует понять, в какой мере функция действующего лица обращается средством содействия развитию фабулы, и, напротив, каким образом собственно фабулу следует понимать средством, контрастирующим теперь уже функцию действующего лица? Для данной задачи связанной с ней уже нашей собственной метазадачей мы определим тогда постановку вопроса о зависимости отличающего наше понимание представления о взаимосвязи фабулы и функции действующего лица от собственно владения нами предметными представлениями литературоведения. В какой именно мере мы способны усовершенствовать наши возможности осознания действительности (либо - недействительности, мнимости) связи фабулы и функции действующего лица, если овладеваем уже и определенными представлениями литературоведения?

Итак, нам следует выбрать текст, прочтение которого и позволяет обнаружить, что один из предметов повествования составляет фигура некоторого героя повествования, но мы при определении данной характеристики не владеем пониманием, что для литературоведения подобная условность обращается еще и понятием, и, более того, и соответствующим ему объемом характеристик «функция действующего лица». Насколько незнание подобного представления исключает для нас возможность совмещения такого видения героя с логической последовательностью развертываемой повествованием интриги, что с точки зрения литературоведения и подлежит определению в качестве «фабулы художественного произведения»? Начнем тогда с понятия «фабулы»; все же, «фабула» представляет собой существенное понятие, когда состояние незнания подобного предмета - фабула в художественном произведении не есть нечто, предъявляемое собственно «полотном» повествования, - не позволяет оперировать нечто целостной условностью. Если нам неизвестна теоретическая идея «фабулы», то, вполне естественно, мы заменяем подобное представление некими наивными идеями «объяснительного отношения», но уже не осознаем возможности придания системности структуре данного отношения.

Тогда мы имеем уже некоторые начальные условия нашей метазадачи: нам неизвестно существенное понятие «фабулы», и, так же, менее существенное, поскольку оно все же как-то отражается в собственно художественном полотне, понятие «действующего лица», и нам следует понять - располагаем ли мы при незнании и того, и другого возможностью осознания их взаимозависимости? На наш взгляд - мы никаким образом не утрачиваем подобной возможности. В подтверждение тому возможно даже использование аргумента о существовании весьма распространенного типа наивного объяснения подобной связи, где характеристики действующего лица часто объясняются замыслом или, в определенных случаях, даже личностью рассказчика. В случае соотнесения простым читателем или слушателем характера героя с характером собственно сказки мы явно располагаем фактом понимания им взаимосвязи или взаимозависимости фабулы и функции действующего лица, хотя и, возможно, излагаемым лишь фрагментарно или не вполне систематично. Следовательно, здесь мы говорим о том, что литературоведческие понятия способствуют такому анализу, но их незнание никоим образом не обращается для подобного анализа никаким непреодолимым препятствием.

Следующим, уже указанным выше предметом нашего рассмотрения теперь послужит пример, показывающий значение предметного опыта для решения задачи на выделение условий порождения в реальных схемах. Но, прежде всего, нам следует сформулировать собственно требуемый «исходный» пример; допустим, что вполне вероятным образцом подобного рода прозы следует понимать «историю успеха», скажем, рассказанную в романе Т. Драйзера «Гений», показывающем становление в яркую личность «не выделяющегося из толпы человека». И, в дополнение, мы позволим себе допущение, что литературоведение явно не предполагает понимание подобной реальности, если оно не прибегает к использованию средств семантического, структурного, компонентного, сравнительного и образно-психологического анализа. Имеет место различие жизненных обстоятельств героя некоего повествования, включая сюда и завоеванные им авторитет и общественную значимость, где в одном положении они равны нулю, а в другом - весьма существенны, но подобные коллекции характеристик не образуют оснований для понимания жизненных эпизодов, разделяющих данные описывающие героя позиции, в качестве определенной тенденции. Иначе - осознание некоторой реальности в форме картины ситуаций, распределенных во времени и замыкающих собой различные коллекции обстоятельств явно не позволяет их реинтерпретацию в виде тренда либо последовательности. С другой стороны, это можно понять, но исключительно при использовании сервиса некоторой теоретической модели, собственно и конкретизирующей на основании своих теоретических наработок некоторый ряд позиций именно на положении «тренда».

Само собой, что высказанное выше допущение абсурдно. Поскольку человек, по существу, именно и обитает в живой природе, идея тренда фактически наполняет непосредственно «атмосферу» человеческого бытия. Непосредственно человек переживает период собственного взросления, когда окружающая природа показывает ему бесконечные картины ее непрерывного обновления. Отсюда человек собственно и мыслит стадиальными категориями, дополняя собственный язык не только понятием вчера, но и понятием завтра, и - понятием «отдаленное будущее». Потому для человека и нет ситуации без прошлого, как и без ее продления в будущее; человек, задумываясь о картине определенного положения вещей, как бы «естественно» приписывает ему прошлое и будущее. Хотя не следует забывать и о практиках догматического мышления, усердствующего «хоть не мытьем, так катаньем» в устранении подобного сопроецирования. Следовательно, если мы не просто располагаем некоторым количеством «панорам», но и панорамами, нанизанными на определенный «стержень» в виде фигуры участвующего в каждой из них действующего лица, то и восприятие подобной «общей картины» уже «автоматически» формирует для нас некоторую тенденцию. Другое дело, что различия способны затрагивать уже уровень «осознанности» подобного понимания, в случае конкретно наивной интерпретации подобную тенденцию явно будет характеризовать в известном отношении «заниженный» статус, но как тенденция она явно будет предполагать ее выделение. А если она будет предполагать выделение, то это и создаст возможности для определенного анализа развития событий именно «на положении» тенденции.

То есть задача определения условий порождения явно не будет испытывать сдерживания со стороны каких-либо методологических ограничений, поскольку поиск картины тренда и атрибутики его отдельных этапов, фактически представляет собой «естественную» когнитивную установку человеческого опыта. Другое дело, что уже специфика «достаточности осознания» подобного тренда явно обнаружит корреляцию с объемом соответствующего предметного опыта, но данное условие никоим образом невозможно признать каким-либо методологическим ограничением.

Тогда и представленное здесь наше понимание методологических принципов литературоведения следует определить фактически не обнаружившим в них никакой предметной специфичности. Методологические основания фактически одинаковы и для понимания дилетанта и - для «многоопытной» способности распознания, но уже различие между ними заключается в доступной квалифицированному пониманию возможности более адекватного выбора фокусирующей позиции наблюдения. Прилагаемый же к подобной фокусирующей позиции методологический инструментарий анализа аналогичен для любых положений - что у дилетанта, что у опытного специалиста; это так во всех случаях за исключением случая использования математического аппарата.

Огл. Предметные представления: в чем выигрыш?

Объединив выше методологические основы одновременно и дилетантского, и профессионального (тематического) подхода, мы отнюдь не дискриминировали профессиональный подход, понимая его источником определенного когнитивного «положительного эффекта». Только мы не предложили собственного понимания предмета, в чем именно заключается подобный «положительный» результат. И сейчас мы и намерены предложить ответ на вопрос, какой именно выигрыш достигается благодаря использованию именно предметных представлений? В методологическом отношении любой вид анализа - оператор тех же самых методов, пусть подобный анализ и рассматривает далеко не систематические интерпретации или просто бессистемные факты, однако очевидны и свидетельства несостоятельности дилетантского подхода в сравнении с профессиональным предметным опытом. Но если отсутствует возможность указания методологических различий - пусть и их отрицание следует понимать определенной идеализацией, то - что следует понимать источником положительного эффекта, создаваемого предметной систематизацией наших представлений?

Скорее всего, «положительным эффектом» предметного знания следует понимать не методологический выигрыш, но выигрыш в концентрации познавательных усилий или - выигрыш в «концентрации интереса», обеспеченный наличием возможности адресно-точного указания рассматриваемой или анализируемой специфики. Иначе говоря, профессионал в отличие от дилетанта работает с другим, а именно, с необходимым для решения задачи представлением, а не с тем беспорядочным множеством свидетельств, из которых, возможно, части и дано послужить важными в разрезе определенного осознания данными. И, одновременно, следующей составляющей «положительного эффекта» предметных представлений следует понимать и добротное прогнозирование поведения и реакций, и предметов, и данных, то есть осознание воспринимаемых реалий не только в фактическом «настоящем», но и в весьма «продвинутом» проективном отношении.

Другими словами, предметная картина мира - это картина более точной детализации и более тонкой селекции, когда собственно условия постановки задачи определяют именно значимые и наделенные свойством характерного «проявления» свидетельства, что совершенно не характерно для невежественно-эмпирического подхода. Причем на подобном фоне собственно методы анализа, как это и показало наше рассмотрение, фактически представляют собой те же, только в случае предметных форм познания те же самые методы работают уже с совершенно иным материалом исходных данных.

От чего тогда может избавить освоение предметного опыта? Оно устраняет потребность и в ненужной селекции, и - в построении ведущих в никуда проекций, «экономит усилия» на составлении первоначальных выборок данных и избавляет от необходимости выполнения ненужных аналитических процедур. Но оно никак не изменяет процедурные начала подобных процедур, совершенствуя организацию, позволяющую ее понимание находящейся как «над» или «под» подобными процедурами. В сфере, условно лежащей «ниже» аналитических процедур предметное знание обеспечивает возможность лучшей селективности, в сфере, лежащей уже «выше» аналитических процедур - оно избавляет от проверки излишних допущений. В сфере же собственно порядка совершения процедуры анализа предметное знание не избавляет ни от чего, не оказывая никакого влияния на собственно характер процедуры, одинаковый и для предметно определенных, и - для бессистемно организованных данных.

Представленный нами здесь вывод вряд ли может быть признан каким-либо ранее неизвестным «открытием» для философии. Но он явно может быть признан своего рода «развернутым комментарием» к определенным и издавна известным представлениям познания, позволяющим, быть может, в худшем случае отделение точных характеристик методов анализа от обозначения все тех же методов на основе использования метафор. И, второй момент, на что мы уже обращали внимание, - именно математику следует понимать той особенной формой предметных представлений, что вооружает математически грамотного ученого именно характерными методами анализа. Однако и проделанное нами рассуждение ни в одном из пунктов не касалось предмета использования математических способов выявления ранее не определяемого содержания. Да и использованный нами пример относился к направлению познания, где использование математики если и не представляет собой определенную «экзотику», то и не практикуется в принципе.

Огл. Заключение

В заключение следует отметить, что такое направление познания как логика насчитывает уже довольно долгую историю. Но и само существование, и, даже, знание логики не обращается препятствием для попыток или чего-либо подобного попыткам создания «местнической логики». С одной стороны, философия наделена безусловным правом «пройти мимо» подобных попыток, но и, с другой стороны, ей не запрещено и полюбопытствовать о достигаемых подобными попытками результатах. Во всяком случае, если некоторые направления познания прибегают к созданию собственных предметных способов анализа, то и перед нами открыты все возможности проявления любопытства в части существа такого рода практик. Такое наше любопытство явно позволяет его понимание проявлением именно очевидной познавательной любознательности.

09.2014 г.

Литература

1. Силантьев, И.В., «Поэтика мотива», М., 2004
2. Шухов, А., «Место науки ‘логика’ в системе познания мира», 2005

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru