раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Уровень и … предмет дискуссии

Шухов А.

Содержание

На первый взгляд, уровень и предмет дискуссии следует признавать далекими друг от друга особенностями; предмет - одно, уровень - совсем иное, уровень дискуссии и следует понимать в некотором отношении производной интеллектуального и социального качества дискуссии, квалификации участников, кругозора, остроумия и т.п. Но на деле уровень дискуссии не просто в чем-либо или каким-то образом определяет собственно ее предмет, но и главным образом уровень дискуссии определяет заданный дискуссии предмет. Плодотворность дискуссии в смысле проверки и верификации предлагаемых аргументов в большей мере и определяется возможностью добротного задания предмета дискуссии. Дискуссия - не исследование, но возможность определения достаточности аргументации по крайне ограниченному числу позиций, даже, пожалуй, не более чем в пределах десятка. Результатом дискуссии и следует понимать определенность, в крайнем случае, по отношению единиц предметов, но в основном дискуссия определяет отношение сторон дискуссии к некоему единственному вызвавшему ее предмету.

Чтобы иллюстрировать представленные выше оценки, позволим себе приведение примера, быть может, и поднадоевшей дискуссии адептов религиозных доктрин и представителей биологической науки по поводу эволюционной теории Дарвина. Ведение подобного диспута явно предполагает предъявление претензий стороне биологической науки и именно в отношении неумения ведения дискуссии. Биологи явно расписываются в неспособности правильного выделения предмета дискуссии, что и порождает ситуацию, когда перерастающее в «спор» обсуждение обращается простым словопрением. Мы позволим себе отказаться от пояснения данной оценки, поскольку намереваемся вернуться к этому позже, после определения некоторых необходимых положений, но для нас несомненно, что «дискуссия о предмете эволюции» и составляет собой образец беспорядочного развивающегося обсуждения.

Если согласиться с предложенным нами пониманием, то следует озаботиться ответом на вопрос, а возможно ли построение условной «теории», чьи положения позволяли бы определение уровня ведения дискуссии и квалификацию ее ведения не обуславливаемым когнитивно-социальными особенностями, но определяемым именно добротностью избранного предмета? Оправданы ли надежды на построение модели, определяющей выбор четких критериев оценки предмета дискуссии в качестве некоторой «целостной» позиции? Далее, из чего могло бы исходить допущение, определяющее уместность в развертывании некоей дискуссии обсуждения нескольких предметов как тесно взаимоувязанных? И какое именно отклонение от изначально установленного предмета способно позволять его признание «размывающим» дискуссию? Существует ли возможность отклонения некоторого предлагаемого для обсуждения тезиса на основании его признания заключающим собой избыточно большое число предметов?

Ниже мы и предлагаем некоторые ответы на данный комплекс вопросов.

Огл. Различие когнитивного и практического (социального) результата

Вопросы о природе дискуссии, поставленные нами в одном из сообщений в онлайн конференции, породили некоторые отклики, и один из них включал в себя и мысль, что результатом дискуссии следует понимать не только когнитивный, но и практический результат. Или, как определил свою позицию наш собеседник,

По сути спор им и нужен, что бы доказать самому себе то, в чем он сомневается. Типа, если вы со мной согласитесь, значит я был прав. Отсюда следствие, в споре всегда присутствуют взаимные оценки участников, каждый старается судить другого, а главный аргумент «сам дурак».

Принимая во внимание данное замечание, мы и позволим себе согласие с пониманием, видящим предметом дискуссии не стремление к получению когнитивного результата, но стремление к достижению, пусть и на когнитивной почве, некоей цели социального доминирования. Дискутирующий в подобной ситуации осознает себя преследующим специфические цели участником диспута, видящим собственный интерес в признании противной стороной его правоты. Однако, правомерен и вопрос, а возможны ли и иные варианты телеологии диспута, и если да, то каковы различия между основными вариантами метода определения цели дискуссии?

Тогда мы позволим себе предположение, допускающее возможность существования той специфической формы дискуссии, что не только служит обретению социального выигрыша, но и предназначена достижению когнитивного результата. Исходя из этого, мы и предпримем попытку реконструкции именно природы дискуссии, служащей обретению когнитивного результата, и обратим внимание читателя, что данная модель и будет избрана нами в качестве собственно подлежащего анализу предмета.

Итак, некто инициирует дискуссию, преследуя посредством подобного обсуждения именно цель получения когнитивного результата. В таком случае, какие именно особенности будут позволять признание спецификой подобного диспута? Предположим, некто располагает в отношении определенного предмета тем или иным пониманием, относительно которого его когнитивный опыт или убеждение свидетельствуют отличающую их адекватность. Одновременно же подобный понимающий не исключает и возможности, что его убеждение представляет собой продукт присущего ему опыта и, следовательно, результат наличия некоего кругозора, из чего и следует осознание им потребности в сопоставлении подобного опыта и кругозора с иными образцами адресованного аналогичному предмету опыта и кругозора. И здесь вовсе не обязательно, что инициатор диспута понимал бы собственный опыт покоящимся на зыбких основаниях - он способен видеть собственный опыт вполне достаточным, но, вполне вероятно, строящимся на узких, специфических либо исключающих некие определенные сферы интереса основаниях. Поэтому он и обнаруживает потребность в проверке корпуса собственного опыта и вытекающих из него представлений посредством соотнесения с оценками, могущими быть вынесенными обладателями опыта, складывающегося уже неким иным образом. Отсюда подобного рода дискуссия будет представлять собой обсуждение не принципа, но, фактически, возможности распространения принципа на некое многообразие ситуативно заданных казусов приложения подобного принципа. В силу же именно обозначенного здесь характера данный диспут, в некотором смысле как бы «вне» основного предмета будет представлять собой последовательность дополнения некоторой сферы представлений неким «прирастающим» содержанием. По существу подобный диспут будет позволять его понимание «расширением картины» предмета, в результате чего, что отнюдь не исключено, и собственно фокусная позиция способна претерпевать смещение от некоторого исходно принятого положения к некоторой вновь достигаемой позиции. Или, если прибегнуть к традиционной терминологии, некоторое утверждение будет опровергнуто, но опровергнуто таким образом, что его истинность будет установлена именно как истинность частной констатации в рамках той общей картины, где статус принципа или принципов будет отдан констатации, позволяющей уже более широкое обобщение. В любом случае, будь исходный тезис в подобного рода диспуте опровергнут или принят, он приобретет иное содержание уже в той части, что претерпит те или иные, - от малозначительных до существенных, изменения в содержании.

Тогда предполагая своего рода «следование логике» только что проделанного рассуждения, мы и позволим себе введение совершенно иного класса диспутов, тех самых, где исходный тезис исключает возможность изменения в содержании. Однако и для такой конфигурации диспутов не исключена возможность получения когнитивного результата, только подобному результату следует состоять в признании недостаточности некоторой концептуальной платформы и переноса понимания предмета на другие платформы. Но главным образом подобного рода диспуты «с неизменным тезисом» предназначаются именно для их прямого «практического» использования, когда в результате сопоставления некоторой аргументации образуются основания для дискриминации некоторых высказываемых оценок или некоторых массивов осведомленности, далее переносимой и на создателей таких оценок или массивов. В подобных обстоятельствах рассуждение и следует понимать адресующимся к выделенным постоянным объемам и форматам, и, исходя из таких представлений, сопоставляющим ту или иную аргументацию на положении располагающей тем или иным уровнем полноты. Отсюда будет следовать, что и диспут, ориентированный на определение адекватности того или иного толкования также будет представлять собой семантическую спекуляцию, но тогда подлежащим сопоставлению и следует понимать специфику полноты некоторых конструктов, где на основании выделенной неполноты будет дискриминироваться собственно и предлагающий такие конструкты оператор познания. Сами же подобные конструкты в таком диспуте будут рассматриваться как заведомо заданные и при этом постоянные в присущих им структуре и объеме.

Обретение подобных представлений и следует понимать позволяющим и вывод того общего принципа, что и устанавливает различие между практическим и когнитивным результатами диспута. Условно, конечно, в идеальном представлении, практический результат это перенос в условиях признания за некоторыми концептами специфики постоянства их структуры и объема результатов такой компарации на собственно создателей предложенных концептов, когда когнитивным результатом, скорее всего, и следует понимать достраивание предложенных концептов, скорее всего, в некоторый более общий. Если участники некоего диспута и понимают первично заданные концепты теми предварительными, из которых возможно построение результирующего представления, то такой диспут явно тяготеет к обретению когнитивного результата. Если же участников некоторого диспута не отличает стремление к достижению каких-либо изменений в непосредственно концептах, но характерно стремление к выявлению преимущества одного участника перед другим, то такой диспут и следует понимать предназначенным для достижения социально значимой цели выделения одной из диспутирующих сторон в качестве носителя авторитета. В нашем последующем рассуждении мы и предполагаем следование именно данному правилу определения задачи диспута.

Огл. Предмет своего рода «расплывчатой, но различимой» семантики

Мы не видим возможности продолжения нашего рассуждения без обретения однозначного понимания предмета некоторой специфической семантической формации, чье бытование предполагает способность некоего не располагающего внятной адресацией представления допускать, тем не менее, использование не только в качестве средства указания адреса, но и средства построения аргументации. В большей мере подобные семантические формации свойственны бытовой коммуникации, но присутствуют и в научном описании, явно, в частности, допускающем и использование понятия «непонятный эффект».

Но откроет наш анализ все же исследование основной употребляющей «расплывчатую» семантику сферы коммуникации, а именно, бытового общения. В частности, следует уделить внимание почти анекдотической ситуации существования таких предметов одежды, где предмет, надеваемый на верхнюю часть тела, достаточно близко напоминает надеваемый на ноги. Если нам открывается возможность зрительной регистрации одного из подобных предметов, то не исключено, что мы способны сознавать ситуацию наличия брюк в условиях, когда перед нами на деле оказывается рубашка. Если, далее, нас отличает и собственно способность осознания характерного нам качества нечеткости распознания предмета, то, например, при нашей коммуникативной адресации мы уже способны предусмотреть предположительный характер указания: «посмотри, разве это не брюки?» Иной подобной возможностью следует понимать казус, возникающий из сопоставления с сущностью некоторой характерной такой сущности модальности. Такая модальность предполагает множество вариантов воплощения, но наиболее характерным и следует понимать вариант, что непосредственно связывает некий предмет с нахождением в определенном месте («там лежит»), хотя здесь не исключены и варианты с наделением чего-либо свежестью, разогретостью, постиранностью и данный ряд может быть продолжен множеством иных подобных ассоциаций.

Если же перейти от уровня иллюстраций к теоретическому обобщению, то и следует согласиться с правомерностью того определения, согласно которому указатели возможны не только в недвусмысленной адресной форме, но и в формах, как допускающих условное состояние идентичности («попадание»), так и характеризующих сущность посредством, по существу, никак не относящегося к ней сопряжения. Тогда притом, что, в подобных условиях, сущность проявляет именно способность представлять собой некую конкретную структуру, или, иначе, мы хорошо понимаем специфику того, что и характеризуется признаком где-либо «лежащего», тем не менее, нам доступна и возможность использования средств, позволяющих прямую верификацию подлинности подобных указаний. Но когда речь заходит о некотором продукте научного познания или концепции, то здесь уже имеют место особые задающие начальную адресацию формы расплывчатых указателей. Дабы не оставлять данный тезис голословным, мы прибегнем, возможно, к ложному, но превосходному в отличающей его иллюстративности примеру - способности Бермудского треугольника представлять собой район «загадочных происшествий». Подобную форму начальной адресации именно и следует понимать существенно усложняющей сопоставление с ней некоторой конкретно адресуемой сущности или специфики. Мы располагаем местом, на котором «что-то лежит», но лежит ли оно, и какова его специфика, мы не знаем.

Следовательно, и при ведении научного поиска возможно и появление такой задачи, как устранение в некотором представлении изначально отличающей его «расплывчатости» адресации. Конечно, панацеей в решении подобного рода задач вряд ли следует определять именно дискуссию, но одним из возможных методов здесь и следует понимать сопоставление различных точек зрения и последующую логическую проверку их совместимости и полноты. Поэтому если отстраниться от практической задачи дискуссии и ограничиться когнитивной, то именно в отношении подобного рода уточнений дискуссия определенно и обнаруживает себя на положении инструмента достижения нового семантического качества.

Огл. Условие «организации дискуссии» - от предмета к руслу

Теперь, благодаря выполненному выше анализу мы располагаем возможностью понимания когнитивной дискуссии как предполагающей достижение нового семантического качества некоего семантического конструкта, начиная понятием и завершая разветвленной концепцией или теорией. Именно подобная специфика и позволяет признание, что дискуссия такой, как мы ее понимаем, связана с решением определенной задачи и представляет собой форму коллективной когнитивной деятельности по разрешению некоей проблемы. С другой стороны, дискуссия в отношении той ее особенности, что для нее не исключен и определенный произвол в вынесении вердикта, что, возможно, определяет и нечеткость непосредственно предмета, может происходить и в последовательности, что, в конце концов, будет означать «уход в сторону» от собственно рассматриваемого предмета. Если данная оценка верна, то для семантической интерпретации предмета дискуссии появляется проблема установления связи между определившим дискуссию предметом и тем определяющим ее развитие «руслом», что способно предполагать как следование предмету, так и отход от изначальной тематики.

Тогда если подразумевать нечто именно «многозначный» предмет дискуссии, объединяющий собой множество специфик, то, что же в подобном случае и означает отклонение дискуссии в сторону от избранного предмета? Прежде всего, и как таковой комплекс содержания, представляющий собой рассматриваемый в порядке дискуссии предмет явно не исключает оценки и с позиций отличающих такой предмет существенности и функциональности. Но если предпочесть именно семантическую оценку, то и существенность, и функциональность предмета дискуссии будут позволять их определение как нечто приписываемая предмету способность (или, возможно, специфика), в отношении которой отсутствует определенность в части ее наличия у данного предмета или в части ее безусловной принадлежности предмету. В частности, такой характерный пример, полупроводниковые материалы находят применение не потому, что они представляют собой подобные материалы, но в силу возможности введения в них донорных или акцепторных примесей.

Далее, подразумевая именно возможность обращения дискуссии к предмету некоей способности или нечто тождественного такой способности, мы и позволим себе представить, что дискуссия по отношению нечто «способность» может обсуждать некоторый комплекс характерных признаков подобной способности. Такими признаками и следует понимать отличающие способность наличие или отсутствие, обусловленность, регулярность, природу, как и признак статуса (например, признание такой способности в некотором отношении «источником» или уже нечто обретаемым «в результате» чего-либо). Хотя мы, вне всякого сомнения, соизмеряем наше понимание с условиями именно физической действительности, такие условия вряд ли допускают какое-либо отличие и от условий эйдетической сферы или само собой любой возможной предметной области. Но тогда и сам по себе комплекс подобных областей мы и определим как нечто перечень несмешиваемых форматов, относительно которых допустимо понимание, что переход дискуссии от одного к другому и будет означать изменение ее «русла». Далее мы позволим себе закрепление данного перечня форматов посредством задания ему конкретных видов форматов состояние присутствия, обусловленность, регулярность, природа и статус. Если дискуссия определяет субъектом приложения предмет в аспекте отличающего его состояния присутствия, то ей следует представлять собой анализ аргументации, подтверждающей или опровергающей данную оценку состояния присутствия, в отношении которой аргументация, касающаяся других определяемых здесь форматов, уже будет допускать понимание непременно ответвлением данного развития дискуссии. Если дискуссия меняет предмет с одного заданного здесь формата на другой, то это будет означать изменение ее «русла». То есть мы предлагаем в определении «русла» дискуссии следовать принципу постоянства адресации приводимой аргументации как рассматривающей особенности только одного определенного изначально заданного формата обсуждаемого в дискуссии предмета.

И, одновременно, дискуссии не следует утрачивать и как таковой предмет дискуссии, иными словами, тогда и под условием «стабильности русла дискуссии» нам и следует понимать принцип стабильности двух фокусирующих оснований обсуждаемого: предмета и выделяемой у предмета способности. При этом и собственно неизменность обращенного своего рода суб-предметом дискуссии условия «способности» предмета дискуссии будет находить подтверждение в неизменности отображения предмета именно в разрезе определенного формата представления характерной ему способности.

Огл. Гипотетические варианты ситуации смены русла дискуссии

Начнем тогда настоящий анализ изменения русла дискуссии рассмотрением гипотез, показывающих ситуацию смещения дискуссии в другое русло, а далее, в следующем параграфе представим некую яркую иллюстрацию пусть не ухода дискуссии в другое русло, но просто неспособности к избранию определенного и однозначного «русла». Итак, позволим себе основываться на представлении об обладании обсуждаемым предметом четкими контуром, или контурами, позволяющими ему обнаруживать некоторую «выпуклость», без чего просто невозможно и как таковое проведение дискуссии в качестве нечто «предметного обсуждения». В таком случае, если судить с позиций «конкретности предмета», дискуссия будет уходить в сторону тогда, когда относительно некоторой вводимой аргументации и возможно признание справедливости утверждения, что такая аргументация вряд ли допускает определение затрагивающей нечто принадлежащее подобному контуру или затрагивающей нечто позволяющее распространение на него условий подобной «выпуклости». Хотя иногда и обнаруживаются относящиеся к области границ контура двусмысленности, связанные с неопределенностью в разделении мотоцикла и мопеда, моря и берега, живущих в заповеднике животных и диких, тем не менее, принадлежность контуру даже в условной форме означает «принадлежность контуру», когда выход из контура именно и означает утрату предмета дискуссии. То есть мы вполне допускаем, что притом, что контур предмета вполне допускает и определение предмета в некотором «широком смысле», обозначая все то, что хотя бы в условном ключе показывает именно так и определяемые признаки идентичности, это не означает утраты собственно контура. Для нас, таким образом, как прямая, так и условно устанавливаемая идентичность будет «представлять собой идентичность», и позволять дискуссии, если основываться на заданном ей предмете, продолжаться именно в определенном для нее русле. Если, скажем, при избрании предметом некоторой дискуссии именно «животных» обсуждение обнаружит тенденцию перемещения к обсуждению «растений», то тогда данную дискуссию и следует понимать сменившей изначально заданное «русло».

Теперь следует рассмотреть специфику перехода дискуссии в другое «русло» в ситуации, когда дискуссия меняет не предмет, но изначально заданный предмету формат. Хотя мы не склонны понимать запрещенной и такую дискуссию, в которой предмет допускает его обсуждение «во всех возможных ему форматах», но, с нашей точки зрения, ее вряд ли следует понимать плодотворной. Итак, как на деле выглядит та реальная ситуация развития дискуссии, когда некоторые из приводимых аргументов обуславливают смену изначально задаваемого ее предмету формата? Подобная ситуация именно и предполагает такую форму развития, когда условия, складывающиеся в рамках одного востребования обсуждаемого предмета, фактически отбрасываются как неважные перед лицом уже некоторого другого востребования. Обратимся, в частности, к иллюстрирующему подобное положение примеру характерной философской дискуссии - обсуждению «сознания». Например, с позиций «обусловленности» понятие «сознания» допускает его рассмотрение именно как референта, наделенного нечетким денотатом. «Сознание», каким его и предпочитает понимать философия, непременно предстает в виде странной комбинации субъекта и предиката, сущности, в отношении которой невозможно строгое суждение потому, что употребляющие подобное понятие и, соответственно, использующие подобное представление фактически не дают себе труда некоторым образом регулярного задания контура подобного предмета. Однако и обсуждение предмета «сознания» в изначально заданных такому обсуждению рамках именно обусловленности данного предмета может допускать и блокирование со стороны предъявления аргументации уже в формате «статуса» - понятие «сознания» представляет собой важное для философии понятие, служащее предметом и основанием множества философских умозаключений. В таком случае если одна заданная установка позволяет ее замещение другой, то это, фактически, и лишает обсуждение возможности достижения понимания особенности некоей определенной относящейся к некоторому предмету форматной характеристики.

Последний вывод и следует понимать любопытным с той точки зрения, что он позволяет предложение одного существенного обобщения. Главным образом, утрата форматной характеристики предмета имеет место в случаях, когда некая среда построения коллективной интерпретации (или, в другом случае, можно привести пример ориентирующегося только на собственные оценки маргинала) среди всех форматных отличий предмета выделяет именно некое, фактически игнорируя остальные. Для философии понятие «сознание» представляет собой источник важной (конечно, как понимает «философия») информации, а его несистематичность и даже определенная парадоксальность для философии именно как практики в некотором отношении «вольного» рассуждения не приобретают никакого значения. Так же некая теория, видящая себя «регулярной как теория» может отвергать некую эмпирику как расширение формата «природы» описываемого ею реального, потому, что подобная эмпирика выходит за пределы задаваемых подобной теорией принципов. Еще в большей мере фактическая обязательность форматного начала характерна и всевозможным формам здравосмысленного догматизма, в частности, мифам, религиозной догматике или идеологическим построениям; здесь уже следует говорить о возможности непременной дискриминации всех прочих форматных представлений предмета в пользу именно форматного порядка обусловленности - «так учит…». Последнее и позволяет оценку, согласно которой принятие определенного порядка рассуждений позволяет без уничтожения собственно предмета, что в условном понимании продолжает наличествовать, фактически уничтожать его добротность, собственно и обращая подобный предмет не более чем жалкой «выжимкой» заведомо ограниченных ассоциаций. Отсюда и смысл при ведении дискуссии не собственно определяющего ее предмета, но всего лишь отличающего данный предмет формата и следует видеть в фактическом дезавуировании такого предмета за счет снятия или обращения ничтожными некоторых его существенных аспектов.

Полученные нами сугубо умозрительные выводы явно и следует понимать применимыми к некоему яркому примеру одной по существу бесконечно продолжающейся дискуссии.

Огл. Случай … реальной дискуссии и реальной семантической анархии

Речь сейчас пойдет об одной реальной дискуссии, похожей на множество иных дискуссий характерной для подобного рода «споров» семантической анархией, не только нечеткостью в выделении собственно предмета, но и в допустимости переноса на непосредственно предмет дискуссии форматной установки, фактически и лишающей предмет не только характеристики достаточности, но и собственно полноценности. Итак, сейчас мы рассмотрим знаменитую дискуссию сторонников эволюционной биологии и т.н. «креационистов», которую вначале подвергнем анализу без применения построенного нами аппарата, а далее предпримем попытку оценки с использованием разработанных нами средств.

Итак, если судить с «чистого листа», то непосредственно характеристика плодотворности дискуссии в смысле собственно проверки и верификации предлагаемых аргументов в большей, чем что-либо степени определяет саму возможность добротного установления предмета дискуссии. Дискуссию же, как таковую следует видеть не исследованием, но возможностью определения достаточности аргументации пусть и по крайне ограниченному числу позиций. Результатом же дискуссии следует понимать определенность, в крайнем случае, по отношению единиц ее предметов, но главным образом дискуссия определяет отношение участвующих к единственному предмету.

В частности, как таковая именно дискуссия между сторонниками эволюционной биологии и «креационистами» обнаруживает логическую несостоятельность позиции представителей именно научной биологии и именно в отношении неумения ведения дискуссии. Очевидный факт неспособности представителей науки обеспечить правильное выделение предмета дискуссии и приводит к положению, что подобного рода фактически «спор» по существу принимает формы не вполне внятного словопрения. Что же можно сказать о возможном предмете подобной дискуссии? Прежде всего, то, что долгое время мы вынуждены наблюдать обсуждение неких утверждений, собственно не заключающих в себе порядок добротного выделения предмета. Имеет место именно такое явление природы, что носит название изменяемость (изменчивость) биологических видов. И имеет место вопрос о том, что представляет собой механизм или источник подобной изменчивости. Представители религии указывают на разделение ими представления, говорящего о том, что «эволюция невозможна». Представителям биологии, если бы их еще и отличал должный уровень образованности в области логики, просто следовало отказаться от вступления в подобную дискуссию на основании собственно предложения подобного тезиса. Причиной же правомерности подобного отказа и следует признать то обстоятельство, что сам данный тезис как бы заключает собой не один, но два вопроса, и потому и в принципе невозможно сказать, что же собственно следует понимать предметом неприятия на стороне сторонников креационизма.

Обладай представители научной биологии соответствующей подготовкой и в области логики, они бы непременно потребовали определения в качестве предмета дискуссии всего лишь следующего вопроса: какие аргументы, гипотезы или доктрины допускают принятие в качестве правильных в отношении представления о стабильности, или, наоборот, нестабильности сохранения видовых признаков в потомстве живых существ? Проще говоря, подобной дискуссии подлежит именно следующая проблема: из чего, из какой эмпирической или постулятивной базы мы исходим - подвержены ли биологические виды изменению или виды следует понимать носителями неизменных видовых признаков? То, что, собственно следует из данного вывода, кстати, равно и из вывода, будь он принят, о неизменности вида, а именно, в частности, какой конкретно механизм может быть признан изменяющим или поддерживающим в неизменности характеристики биологического вида, это следует понимать предметом уже следующей дискуссии. А именно - дискуссию о механизме видообразования следует определять именно «порожденной» дискуссией по отношению дискуссии о неизменности или изменчивости видовых признаков.

Если познание приходит к выводу о возможности изменения видовых признаков и имеет место определенный реализующий это изменение механизм, то предпринимаемый им анализ существа этого механизма, как и существа практически любого имеющего места в материальном мире механизма, увы, не следует понимать выделяющимся какой-либо идеальностью. Тем более что рассмотрение подобного предмета усложняет и обстоятельство непосредственно многофакторного характера подобного механизма. Но рассуждение уже о данном предмете уместно лишь в ситуации, когда предшествующая дискуссия уже выделила известный набор аргументов, вполне возможно, что не более чем эмпирических, но указывающих на необходимость признания биологических видов как изменяющих присущие им видовые признаки. Но поскольку биологии, в чем мы нисколько не сомневаемся, самой доступна возможность принятия решения о выборе необходимых постулятивных и эмпирических посылок, то мы в нашем рассмотрении настоящего примера сосредоточимся лишь на факте совмещения в одной дискуссии двух в действительности обособленных предметов обсуждения.

Итак, наша не более чем наивная оценка и та уже позволяет обнаружение отличающей некоторую дискуссию специфики совмещенного обсуждения двух различных предметов, что явно не улучшает ведение данной дискуссии. Ошибку совмещенного обсуждения двух различных предметов мы и позволим себе определить основной ошибкой подобного построения дискуссии. Второй ошибкой такой дискуссии мы и позволим себе признание ошибки неосознанного разделения ее участниками концепции, позволяющей выделение неких принципов в качестве основной природы некоего явления. Сложно сказать, насколько и в какой степени те же видовые признаки задаются генетически, поскольку генетический механизм, как и всякий другой реальный характерный природе механизм, возможно, допускает и некоторую эластичность. Тогда подобный механизм будет определять именно не конкретную позицию, но некий диапазон реализации некоторых особенностей, а само проявление таких особенностей будет зависеть и от проявления некоторых иных факторов. Отсюда мы можем предположительно ожидать ошибки заведомого предзадания формата данной дискуссии, а именно, сведения всего комплекса анализируемых проблем только к формату «природы», что, скажем, позволяет обойти вниманием влияние неких ситуативных наложений. Другая сторона данной дискуссии, здесь следует напомнить, что куда менее важной участвующей в ней стороной мы понимаем именно креационистов, явно обуславливают обсуждение и принятием ошибочной установки обязательного соблюдения формата некоторой обусловленности, требуя понимания жизни непременно продуктом определенной телеологии. Именно к подобным оценкам и приводит нас исследование некоторой реальной, известной практически каждому, долгое время не затухающей дискуссии.

Огл. Чем и следует понимать квалификацию «уровень дискуссии»?

Итак, поскольку мы каким-то образом определились с пониманием предмета, какой именно следует быть дискуссии, то теперь у нас и появляется возможность обращения к ответу на вопрос, существует ли возможность определения нечто «квалификационных уровней» ведения дискуссии? В поиске ответа на подобный вопрос мы предпочтем обращение именно к методу оценки дискуссии на основе признаков ясности видения предмета на период ее начала, следования определенному руслу, способности отделения основных оценок от вспомогательных, и, допустим, на основании признаков инструментальной достаточности понятийного аппарата. Как мы склонны понимать, только анализ подобных квалифицирующих признаков и позволяет отождествление когнитивной дискуссии статусом специфического функционального уровня, каким он и позволяет задание посредством приведения специфических семантических особенностей теперь уже к общим принципам семантики.

Начнем тогда тем, что максимальная добротность или «позитивность» всех интересующих нас характеристик будет отличать некоторую идеальную дискуссию. Предмет идеальной дискуссии, какая не отличай его степень осознанности, и потребует определения с предельной относительно такой осознанности точностью, «русло» подобной дискуссии не позволит изменения посредством выхода за контур обсуждаемого предмета или смещения фокуса на некий отличающий предмет формат, и вынесение оценок там будет предполагать соотнесение с осознанием отличающей их достаточности. Кроме того, и применяемый при ведении идеальной дискуссии понятийный инструментарий будет предполагать задание не посредством произвольных, но именно структурированных определений. Если мы признаем некоторое «идеальное» состояние дискуссии, то какие тогда состояния прохождения дискуссии и позволят их признание «ущербными», если подобной «мерой достаточности» и понимать именно специфику «идеального» ведения дискуссии? Возможным основанием такой оценки и следует понимать допущение, определяющее, что утрата семантической идентичности куда более понижает качество дискуссии, нежели чем источником снижения подобного качества обращается именно нарушение хода дискуссии. Отсюда и менее всего существенной формой утраты дискуссией качества ее идеальности и следует понимать ту практику ее ведения, когда отличительную особенность дискуссии именно и составляет собой беспорядочность ведения. Здесь уже условным примером беспорядочно ведущейся дискуссии и следует понимать дискуссию, чей ход фактически допускает выход из русла, возвращение обратно, отвлечение на вынесение вспомогательных оценок и т.п. Уже большую степень утраты качества дискуссии следует отождествлять с такой манерой ведения дискуссии, когда условие беспорядочности ее ведения дополняет и условие нарушения инструментальной достаточности понятийного аппарата. Или - подобной же степенью «утраты качества» ведения дискуссии мы будем понимать и ту манеру ее ведения, что явно предполагает грубое или ненадлежащее использование понятийного аппарата. Наконец, в когнитивном смысле дискуссией практически ничтожного уровня мы позволим себе признать именно ту, в отношении которой практически невозможна констатация условия ясности изначально заданного ей предмета, включая сюда и явное ограничение предмета определенными рамками его форматной обставленности. Уже как бы «внутри» данного пункта возможно разделение между непониманием предмета и форматным сужением поля его анализа, но, как мы позволим себе оценить, подобное различие уже и не в такой степени существенно, поскольку и то, и другое непременно следует понимать очевидными свидетельствами фактического фиаско подобного обсуждения.

Тогда если позволить себе уже некоторое обобщение предпринятой здесь попытки определения квалифицирующих характеристик «уровня дискуссии», то следует признать, что в отсутствие предложения какого-либо формализованного решения нам все же удалось наметить некоторые общие подходы к возможности оценки состоятельности или «уровня» дискуссии. Как мы это понимаем, подобный подход вполне обеспечивает перспективу разумной квалификации любого возможного обсуждения, позволяя оценивать уровень результата, что, в принципе, с позиций когнитивной оценки допустимо ожидать от предъявляющего те или иные особенности обсуждения.

Огл. Заключение

Основной идеей настоящего рассуждения нам и хотелось бы видеть идею признания в качестве телеологического начала когнитивной дискуссии принципа придания представлению о некоторой сущности специфики семантической четкости. Подобное, условно говоря, «предназначение» дискуссии превращает данное занятие во вполне адресную и осмысленную деятельность, по отношению которой, основываясь на некоторых формальных признаках, и появляется возможность оценки приносимого состоявшимся обсуждением эффекта. Собственно же возможность подобной «оценки эффекта» и позволяет дискуссии из просто событийного формата осознания конкретного феномена переход в класс определенного рода практик комплексной оценки, пусть и выносимых посредством своеобразных «аналитических методов», чье функционирование и обеспечивает использование средств коммуникации.

06.2011 -10.2012 г.

Литература

1. А. Шухов, Предмет семантики, 2007.
2. А. Шухов, Философская «традиция» - регрессионное начало, исходящее из самой «оценки оценки» , 2012.
3. А. Шухов, Структура осведомленности и структура коммуникации: проблема "диалога", 2005.
4. М.П. Грачев, Диалог: логическая интерпретация, 2005.

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru