раздел «Семантика»

Эссе раздела


Предмет семантики


 

Две семантики: «фиксации» и «имплантации»


 

Интуитивные определения


 

Схемы основных семантических процессов


 

Привлекающее … качеством высказываемости


 

«Резонируемость» - функциональное начало простой убедительности


 

Уровень и … предмет дискуссии


 

Речевая продуктивность как порождение излишнего понятийного расщепления


 

Придуманное


 

Метасемантика


 

Очевидное и извлекаемое


 

Семантическая природа доказательной проекции


 

Связность и осмысленность


 

Два формата иллюзии: ретроспективный и абсолютный


 

Автореференция и ее предел


 

Идиотия нарратива


 

Вселенная представлений


 

Философия функции и структуры вербального искусственного интеллекта


 

Семантическая природа парадокса брадобрея


 

Словарь семиотических терминов


 

Семантическое будущее вычислительных технологий


 

Предмет семантики

Шухов А.

Содержание

Преобладающее число носителей естественного языка, основного, но не единственного источника семантической новации вряд ли определит, что такое «семантика». Но, несмотря на неизвестность широкой аудитории, понятие «семантика» явно допускает признание удачливым в приобретении одновременно нескольких различных значений, причем не просто значений в смысле характерного «употребления», но и значений, определяемых различными традициями или практиками понимания предмета семантики. В таком случае мы и обратим в свою пользу действительность подобного двусмысленного положения, определив под именем «семантики» некий предмет, полностью независимый от большинства традиционных теоретических определений семантики, сопоставив далее подобный предмет тому, что, на наш взгляд, человек в известном отношении на уровне «подсознания» и предпочитает понимать «семантикой». Какие последствия способны наступить благодаря приданию понятию «семантика» подобного плана содержания?

Первое, в предпринимаемом ниже анализе мы откажемся от отождествления семантики условностью именно человеческой когниции, что и позволит попытку построения в некотором отношении «логической модели» предмета «семантики» как модели нечто структуры интерпретации, характерно отличающей некоторого условного интерпретатора. Далее подобную структуру мы позволим себе отождествить в качестве нечто особой структуры библиотеки ассоциаций, собираемой интерпретатором посредством присоединения любых формируемых им представлений к некоторому объединяющему их множеству. Естественно, что предмет нашего анализа будет представлять собой собственно мир человеческих представлений, однако для образования основных начал подобной системы мы уменьшим сложность нашего условного разума, представив его соответствующим лишь некоторому, необходимому акту построения простейшей интерпретации минимуму интеллектуальной способности. Более того, мы откажемся от практики разнесения представлений по «рубрикам», предпочтя оперировать комплексом представлений не в виде подразделяемого на рубрики, но в виде условно однородного массива элементов. И начнет это наше исследование построение необходимого основного определения.

Хотя представленные выше утверждения уже содержат все необходимые положения такого определения, тем не менее, не следует отказываться и от его формального построения, и начать последнее введением некоторого вспомогательного понятия. Данное понятие позволит обозначение именем поля представлений, и будет означать существование некоего построения, связываемого общей структурой требований и задающего непосредственно условия синтеза представлений, их разложения, задания им отношений подчиненности и вхождения и перемещения согласно порядку интегрирующей подобное поле разветвленной топологии. Именно в развитие подобного понимания, теперь уже собственно содержанием понятия семантика мы позволим себе понимать категорию, обобщающую открытое интерпретатору множество возможностей, позволяющих воссоединение отдельных представлений с уже развернутым в его сознании полем представлений. Но, казалось бы, предложенное здесь определение и следует понимать указывающим на действительность некоторой предельно широкой сущности, фактически не ограниченной никакими пределами применения, но, тем не менее, именно проблема возможности «применения» и «распространения» семантического отношения и послужит предметом последующего анализа.

Но и помимо подобного предмета, вполне вероятно, пока создающей впечатление непомерно просто организованной семантики, мы уделим внимание и другому предмету - зависимости представлений от возможности реализации на некотором носителе представлений. Однако наш интерес к данной проблеме фактически будет равен полному пренебрежению такой составляющей при собственно рассмотрении модели семантики; развивая данную модель, мы позволим себе не принимать во внимание собственно условие влияния носителя представлений на образование поля представлений. Дабы обеспечить подобный эффект, мы обезличим рецепторный, моторный и вербальный (последний – представляющий собой ссылки на первые два и на самое себя) способы донесения представлений и прибегнем к допущению, условно признающему проблему размещения представления на средстве-носителе уже нашедшей требуемое решение.

Огл. Многофигурная реальность связи «отношение вложенности»

Непосредственно начиная исследование поля представлений, в аналитических целях образуемого на условиях испытывающего сдерживание со стороны пределов функционирования обслуживающего механизма, мы и откроем его определением условия однозначности (или гомогенности) признака, определяющего собой специфику порядка образования представления о существе условной семантической функции. Тем не менее, непосредственно началом процесса получения решения мы определим собственно предложение некоей наглядной иллюстрации. Подобной иллюстрацией и следует понимать регрессию, а именно положение, когда предмет актуализации некоторой функции будет составлять собой в точности такая же функция.

Предположим, что в суфлерской будке театра помимо несущего службу суфлера помещается и суфлирующий основному второй суфлер. Более того, для придания совершенной ясности смыслу такого примера, а именно, - регрессии в составе нескольких следующий помогающий предшествующему суфлеров и следует допустить возможность представления материальной аналогии в виде перевозимого контейнера, перевозящего группу средних контейнеров, помещающих малые контейнеры, загруженные компактными контейнерами, заполненные крошечными контейнерами и т.д. Однако своего рода эталоном «функции, направленной на себе подобную» и будет служить порядок войсковой субординации, где старший по положению отдает распоряжение младшему, далее командующему своими подчиненными, также командующими собственными подчиненными и т.п. Как таковую конструкцию «отношения вложенности» и следует, на наш взгляд, понимать создающей возможность определения принципа, значимого в смысле принятия неких принципиально важных установок формулируемой нами концепции предмета семантики.

Потому и продолжением настоящего анализа мы определим оценку, задающую критерий, собственно и позволяющий квалификацию некоторого содержания наших примеров отвечающим такому варианту реализации отношения вложенности, спецификой которого и следует понимать не столько функциональную идентичность, сколько условие сонаправленности вектора действия. Подобные последовательности, несмотря на реализацию посредством структуры позвенного разбиения, допускают и отождествление им некоторого разделяемого всеми конечного предназначения, а именно нацеленности на воспроизводство существенного результата: так, сколько бы следующих суфлеров последовательно не помогало первому, в конечном итоге подсказка предназначается играющему на сцене. Тем не менее, нацеленность на достижение существенного эффекта не означает слияния действий, производимых всеми участниками подобной цепочки в некоторую «объединенную» операцию. Данный комплекс особенностей и позволяет предложение принципа, определяющего, что при семантическом синтезе отдельные представления не обязательно предполагают нормализацию собственно спецификой природной и актуальной принадлежности и принадлежности недвусмысленно единственному отношению вхождения. Согласно подобному принципу еще одной существенной спецификой заполняющих поле представлений отдельных представлений и следует понимать специфику допускающих уподобление, но не обязательно «теряющих лицо» посредством замещения их множества некоторым концентрирующим единством.

Но и характерной особенностью предложенных выше определений следует понимать достаточность задаваемых там положений для обращения посылками, определяющими и адресат нашего последующего анализа, а именно ожидающих наделения характеристиками отличающей их важности и востребованности в семантической формализации семантических манипуляций слияния и отделения. Однако и начать подобный анализ мы предпочтем пояснением как такового предмета существенности для семантической формализации средств семантической манипуляции «слияние» и «отделение», для чего представим следующий пример. Вообразим автомобиль, для которого непосредственно функция способности движения и составляет собой производную условия единовременного наличия четырех колес. В подобном отношении, в смысле возможности выделения условности «функциональный модуль» автомобиль все свои четыре отдельные детали «колесо» естественным образом будет обращать одним целым, то есть принадлежащий ему субмодуль «система качения» непременно будет предполагать условие воссоединения четырех составляющих элементов в одно общее целое. Напротив, ситуация пооперационного разделения, при которой уголь в шахте вначале по горизонтальному штреку перевозят вагонетки, а далее в стволе поднимает транспортер, явно позволяет отказ от слияния подобного процесса в единую «транспортировку угля», и представления каждой из двух образующих общую цепочку функций в отдельности. Тогда и следует понимать необходимым выделение того несомненного различия в назначении собственно анализируемых нами функций, где одна будет представлять собой характеристику того, чему служит некоторая сущность, другая - характеризовать объем содержания, необходимого построителю картины для воспроизводства полной структуры операций некоторого процесса в условиях его разбиения на субпроцессы. В таком случае, если семантика позволяет понимание допускающей и такое типологическое разнообразие, где возможен как первый из показанных в приведенных выше примерах, так и второй порядок, то она и позволяет признание индифферентной к наличию адресации к определяющей собственно семантическую актуализацию телеологии. То есть семантическое поле и следует видеть позволяющим развертывание независимо как от раскрывающихся на нем отношений зависимости «включения», так и от раскрывающихся на таком поле связей наложения. Задание семантическому полю подобной специфики и обусловит принятие нами принципа, согласно которому семантическое поле представлений будет отличать условная телеологическая монотонность или гомогенность метода комплектации, то есть порядок, выгодный в отношении простоты доступа к элементам поля представлений (данным). Как мы теперь понимаем, окажись иначе, тогда и полю представлений следует обнаружить определенную предрасположенность к какому-либо определенному формату организации.

Выполненный выше анализ и следует понимать установившим важное обстоятельство, что, казалось бы, совершенно свободное семантическое отношение уже изначально ограничено требованиями рациональности использования поля представлений. Непосредственно подобная ограниченность и обращается тогда источником порождения в известном отношении непременно редуцированного и игнорирующего определенный ряд зависимостей понимания. Отсюда и всякое «естественное» семантическое поле непременно отличает специфика гомогенизированного множества данных, лишенного каких-либо признаков метапорядковой, если исходить из собственно условий воспроизводства «предметных» отношений семантической среды. Однако может показаться, что допустимо существование и таких продуцентов именно упорядоченных (или - «систематических») представлений как, в частности, наука, что наделены возможностью преодоления подобной ограниченности посредством образования представления о продукте адресного опыта. Однако не следует забывать, что уже непосредственно характеристика «указания адреса» опыта есть ни что иное, как некая редукция, потому и представляющая собой специфику, вынуждающую обращение к семантическому полю не во всей возможной свободе такого обращения, но обращения именно посредством налагаемой на семантическое поле «маски». Тогда основываясь на подобных посылках, мы и позволим себе ограничение нашего понимания предмета «поля представлений» выделением у него свойств регуляризации, определяющих такой способ отождествления включаемых в состав поля элементов, что уже в принципе блокирует действия любых мыслимых элементарных средств защиты от хаоса, рождаемого непосредственно телеологией процесса интерпретации. Иными словами, поле представлений потому и следует понимать «гомогенным», что оно принимает определенное представление «как представление», а не как определенный вид представления.

Огл. Многозначность указателя ситуации или знака «текущей проекции»

Случай произнесения утверждения «я лгу», неизменный эпизод повторяющих друг друга эссе о предмете логики, скорее всего, следует понимать характерным образцом «обязательного примера». Тем не менее, такое, казалось, «избитое» утверждение вряд ли позволяет признание отличающимся полнотой, например, в силу элементарного отсутствия в нем соотнесения с ограничивающими его распространение пределами. Или, если предложить краткую формулировку подобной оценки, то утверждение «я лгу» и следует признавать не создающим возможности выделения действия в формате казуса. Фиксируемое посредством данного утверждения действие не предполагает определения в присущей ему прерывности, замкнутости определенными рамками или, напротив, бесконечности последовательности воспроизводства. Поскольку подобные конструкции, выделяющие лишь «наличное состояние» некоего оператора, непременно замкнутое непосредственно условиями ситуации совершения действия, допустимы в случае создания специфического описания «действующих» значений, то их и следует понимать такими же элементами, равно заполняющими поле представлений. Собственно сложность организации мира и обращает семантику не только включающей в себя каузально отождествленные представления, но и предоставляющей место специфическим индикаторам нечто «наличествующих» состояний, что и следует понимать причиной нашего обращения к оценке подобного свойственного семантике многообразия.

Характерное семантике многообразие семантических форматов, отличающее ее, невзирая на условную «простоту» поля представлений тогда и обусловит необходимость исследования той более сложной разновидности данных форматов, что объединяют инструменты отображения не одних «приведенных в завершение» состояний, но и дополняют такие инструменты и структурами не завершившихся ситуаций, например, знакомого каждому «прибытия» поезда. Мы в настоящем рассуждении понимаем существенным достижение определенности в отношении предмета способности порождаемых подобной семантикой уже «постсемантических» условностей представлять собой сколько-нибудь специфические формы. Скорее всего, допущение подобной особой специфики не лишено оснований, но исключительно в случае разделения представлений на виды как непосредственно идентифицирующих объекты, так и на виды лишь ограниченных определением признаков или функциональных особенностей объектов, что хорошо знакомо читателю по примеру речевого оборота «богатырская сила» или оксюморона «улыбка чеширского кота».

Однако и более существенным обстоятельством, определяемым условием множественности семантических форматов, следует понимать специфику неодинаковой нагруженности элементов поля представлений. В таком случае и непременной особенностью элементов поля представлений также следует понимать и специфику их вторичной актуализации по признаку функциональной оправданности востребования. Более того, собственно действительность подобного условия и создает возможность определения той же мотивационной составляющей семантического синтеза. То есть благодаря этому мы и получаем возможность того же выделения конкретных мотивов лжи, одних в случае рассказа Швейком, ради получения денег, выдуманных историй друзьям фельдкурата Каца, именно «в качестве мотивов» и непременно далеких, в частности, от мотивов политического демагога, пытающегося посредством трансляции «потока сознания» притупить внимание некоторой аудитории. Точно так же в силу действия этих же самых обстоятельств мы получаем и возможность лишения некоторого высказывания характеристики «доносящее ложь» по основаниям не сообщения подобным высказыванием собственно предмета ложного аргумента. Но уже наиболее существенным следствием подобного рода специфики «вторичной актуализации» и следует понимать признание на деле весьма ограниченных средств начальной «простой» семантической модели не позволяющими использования с целями выражения признака специфической «готовности» представлений для возможно обращаемого к ним востребования. Хотя не следует забывать, что изначально заданная предлагаемой нами модели простота ее построения и допускает пренебрежение проблематикой однозначной обусловленности предмета высказывания, как бы «жестко» присоединяемого к некоторому «локальному» контексту.

Огл. Ограниченность рецепторно зависимого маркера

Объем обозначающего что-либо действительное конкретного представления допускает и признание отражающим ситуацию наложения на подобное действительное шаблона, отсекающего ожидаемое распространение подобного действительного посредством образуемых им связей. В частности, структурные элементы прямоугольного треугольника «катет» и «гипотенуза» в той сообщаемой им прямой интерпретацией ограниченности не позволяют предполагать в них свойства образования производными от них квадратами той пропорции, обязательность которой и составляет предмет доказательства той же теоремы Пифагора. Но и очевидную объективность доказываемого в теореме Пифагора отношения явно можно понимать причиной того же признания нами наших собственных «простых» представлений реально ограниченными в отношении отличающей подобные представления возможности идентификации содержания. Картины, выстраиваемые нашей психикой именно посредством практики своего рода «гашения» или замыкания поступающей сторонней инициации, непременно и обнаруживают отличающую их ограниченность лишь регистрацией содержания, очевидного в рамках подобной практики воспроизводства паттерна. Так и используемые нами для выражения элементов геометрического отношения семантически изначальные понятия «катет» и «гипотенуза» потому и обретают определенное выражение в составе образуемого нами комплекса представлений, что их синтез и следует понимать визуальным выделением некоторой прерывности, но - не спекулятивным преобразованием сущности, наделенной множеством связей вхождения в различные комбинации построения отношений.

Тем не менее, визуальная доминанта когнитивной функции человека, заставляющая его выделять именно визуально специфичные «катет» и «гипотенузу» вряд ли позволяет понимание препятствием в осознании каждой из данных специфик именно в качестве востребованного определенным преобразованием элемента. Подобная специфика и позволяет тогда легко помыслить ситуацию такого развития отличающего нас искусства обретения представления, что усовершенствуется настолько, что исчезает надобность в доказательстве теорем геометрии. Подобные семантически диверсифицированные представления уже будут позволять отождествление тех же «катета» и «гипотенузы» в качестве характеристик, показывающих свое характеризуемое на положении предметов представления, уже некоторым образом приспособленных к вхождению в некие счетные преобразования. Но пока объем доступных человечеству возможностей явно ограничен возможностями изначального описания подобных специфик, собственно и заявляющего их не более чем условностями, доступными именно визуальному способу выделения. Именно факт подобной ограниченности и обеспечивает тогда возможность построения своего рода «формулы» первичной семантики как инструмента, предоставляющего возможности исключительно своего рода «прямого» выделения особенностей определяемых объектов, использующего лишь рецепторно доступные форматы задания идентичности. Для отвечающей современному состоянию развития познания семантики нет ничего более естественного, нежели наследование функционала рецепторного комплекса, со всеми присущими подобному функционалу допущениями, упрощениями, огрехами и неточностями.

Чтобы подкрепить тогда подобную оценку некоторой иллюстрацией, мы представим здесь пример восприятия мира урожденно слепым, ориентирующимся в воссоздании пространственной картины физической среды не на характеристики яркости, контрастности и цвета, но на звуковые паттерны и символические формы тактильной рецепции. Для слепого мир создан вовсе не «видимым или невидимым», но «реагирующим звуком» и «сопротивляющимся и воспринимающим действие».

Итак, наш анализ позволил нам определиться с еще одной ограниченностью семантики - отсутствием в поле представлений сопряженного указания на неотъемлемо присущее акту выделения представления формирующее условие «рецепторного функционала». Наполнением поля представлений именно и следует понимать наличие элементов, некоторым образом «парадигмально» признаваемых в качестве первичных, что исключает внесение в него теперь уже выражающих некоторую «расширенную характеристику» элементов. Конечно, элементы поля представлений и следует понимать актуализирующими некоторую предметную специфику, но актуализирующими таким образом, что она непременно предполагает представление посредством активности некоторой «парадигмально» задаваемой практики выделения отношений реализации вовлечения.

Огл. «Антропный перенос» - причина искривления координатной сетки

Хотя изначальной посылкой настоящего анализа собственно и послужило отождествление исследуемой и подлежащей моделированию системы представлений предельно несложному построителю интерпретации, тем не менее, такой построитель или «оператор» продолжает вторгаться в наше рассуждение в виде нечто функционального комплекса находящихся в его распоряжении операторных возможностей. И образцами подобной специфической функциональности и следует понимать характерные человеку способности синтеза интерпретации. Однако именно в развитие нашей изначальной установки наше исследование природы когнитивного фактора «антропного переноса» будет представлять собой не анализ когнитивных характеристик человеческой модели построения интерпретации, но анализ своего рода обобщенной возможности специфического семантического «переноса», следующего из некоей «инструментальной» характеристики некоторого условного интерпретатора.

Что именно мы предполагаем понимать под предметом такого «антропного» переноса? Вспомним тогда о том, что собственно человеческое существование непременно протекает в подчиненном законам темпорального (событийного) становления физическом мире, что непременно и принуждает оперирующего «физически корректными» характеристиками интерпретатора признавать универсальной именно практику разделения на «было и стало». Подобная универсализация, если наделять собственную интуицию правом придания ей статуса нечто «естественно обязательного», и будет принуждать к пониманию всех прочих специфик именно в качестве обретаемых посредством становления и уничтожения. Отсюда и совершенно иного рода порядки, те же математические или логические комбинации, и претерпят обращение в равным же образом раскрываемые именно в качестве образуемых и утрачиваемых. Если тогда некая познающая идеальные форматы наука, та же математика, будет представлять свои формы и методы в качестве возникающих, не оговаривая, что их реальность имела место и до момента открытия человеком, то ее и следует признать нечто «переносом специфики» отношений познания на собственно познаваемый идеальный предмет. Равным же образом и характеристика «доказуемость» некоторого прямо не очевидного на уровне определяющих подобное доказательство аксиом следствия будет представлять собой трансляцию присущей человеку уверенности в некоторой реальности на реальность как таковую.

Что тогда можно понимать под непосредственно способностью фактора «антропного переноса» обуславливать порядок образования поля представлений? Здесь в развитие предшествующего рассуждения нам и следует прибегнуть к допущению, согласно которому «антропный перенос» и следует видеть нечто искусственным наделением определенной части составляющих поле представлений элементов статусом принадлежности обозначаемого таким элементом объекта к группе в смысле порядка организации взаимодействия онтологически идентичных (близких) непосредственно построителю интерпретации. Конечно, именно в смысле придания наглядности здесь лучше бы соответствовали примеры не идеальных объектов, но своего рода категорий привлекательности, «красоты» или «уродства». Однако использование в качестве подтверждающей наши выводы аргументации практики субъективных оценок внесло бы в анализ и ненужное ему условие неполноты интеллектуальной дееспособности, порождаемое неизбежной грубостью всякой «конкретной» семантической формы, что ограничило бы наш кругозор всего лишь простой ситуацией расширения поля представлений. Реально же источником «антропного переноса» следует понимать вовсе не специфическую дееспособность построителя интерпретации, но как таковую не следующую требованиям универсальной нормализации субъективно выгодную практику образования элементов поля представлений. Примерами подобной хаотически строящейся практики способны служить как та же ограниченная дееспособность сознания интерпретатора, так и, равно же, искусственная избыточность используемого комплекса критериев. В результате мы и позволим себе определить в качестве очевидно необходимого пополнения нашего списка форм семантической редукции еще и форму специфических искажений, образующихся в результате воздействия фактора «антропного переноса».

Огл. Эволюция тезауруса от простого формата к состоянию устойчивости

Формирование некоторым интерпретатором собственного «поля представлений» явно исключает понимание лишь нечто «деятельностью ради деятельности», хотя невозможно отрицать и принадлежность «поля представлений» собственно структуре внутреннего мира интерпретатора. Очевидным примером здесь следует пронимать ситуацию действительности маскирующих внутренний мир субъектов - ханжей, лицемеров, двуличных, шпионов, дипломатов, специалистов по рекламе и мошенников. Само существование подобных социальных ролей и указывает на специфику характерного предназначения отдельных элементов поля представлений конкретного интерпретатора, позволяющего включение в него, в том числе, и сегментов непременно внутреннего пользования. Напротив, действительность тезаурусов явно позволяет признание нечто предполагающим открытость и простоту адресованного определенному представлению семантического «подкрепления», без чего невозможно и непосредственно достижение взаимопонимания. Именно понимание предмета обозначенного здесь различия и вынуждает нас на попытку решения задачи специфики формата простых тезаурусов, часто выстраиваемых на основе элементарного и никак не обработанного содержания памяти, и, в ее развитие, определения статуса элементов сложного тезауруса. Последние, по нашему предположению, неизбежно отличает обременение требованиями определенной добротности по отношению к возможности освоения таких тезаурусов любым пользователем, отличающимся некоторым характерным ему объемом способностей.

В таком случае образцом элемента примитивного тезауруса мы позволим себе определить жестовое указание на признак объекта, имеющего отношение к текущему содержанию интеллектуальной активности интерпретатора, потенциально открытого для заимствования подобного тезауруса. Например, даже неспособный, по большому счету, к внятному высказыванию преследующий дичь охотник располагает возможностью указания кивком своему напарнику на замеченные следы недавно прошедшего зверя. Если и мысль участвующего в данном предприятии напарника обращена на добычу того же животного, то тогда одно лишь вовлечение таких двух человек в некий акт коммуникации и позволяет образование общего обоим тезауруса при помощи лишь выделения зрительного образа, не предполагающего какого-либо использования средств вербальной коммуникации.

Если позволить себе истолкование коммуникации охотников образцом собственно предельного бедного тезауруса, «бедного» в смысле арсенала возможностей навязывания именно такого рода ассоциации, то на противоположном конце некоторой гипотетической «оси тезаурусов» следует ожидать появления вида тезауруса, уже отличающегося предельной насыщенностью практики навязывания ожидаемой ассоциации. Тогда, поскольку такая специфика, как «формализм», какой ее привычно понимают посредством столь неудачного понятия, вряд ли может быть понята чертой тезаурусов художественной культуры, то подобного рода тезаурусы могут быть обнаружены исключительно в точных науках. И здесь автор, множество раз критикуемый за вольность при передаче общепринятых и устоявшихся понятий точных наук позволит себе заимствование «формулы» подобного рода тезауруса у одного из собственных оппонентов.

Обсуждая с автором саму возможность ведения дискуссии по теме отдельных изучаемых точными науками предметов, наш оппонент поставил следующее условие употребления понятий в данном диалоге:

… оперирующее точно (и однозначно) определёнными понятиями, основывающееся на зафиксированных и точно определённых посылках, …

Тогда, пусть и весьма условно, мы получаем возможность как нестрогого обозначения условного тезауруса «дикаря», фактически соблюдаемого лишь благодаря совпадению в конкретной ситуации интенций людей, собственно и формирующих данный тезаурус, и тезаурус ученого из области точных наук, определяющего входящие в него понятия посредством четко выделяющихся и непересекающихся характеристик и признаков. И одновременно неизбежным содержанием опыта такого ученого следует понимать и владение средствами оценки корректности применения каждого принадлежащего используемому им тезаурусу понятия конкретным видам феноменальных или спекулятивных специфик. Но что тогда будет позволять признание тезауруса представителя точных наук развитым вплоть до состояния полного устранения в нем влияния примитивной возможности построения предмета внимания на основании одного лишь просто складывающегося взаимопонимания? Или, если прибегнуть к более общей постановке подобной проблемы, какие именно средства подавления переключения внимания и могут быть приданы тезаурусу точной науки, чтобы всякий следующий пользователь такого тезауруса лишался бы возможности произвольного истолкования объединяемых им понятий?

Свою попытку определения значимости и характера подобного рода «средств подавления» мы начнем замечанием о том, что вряд ли возможно представление образца такого в большей мере открывающего простор для любой произвольности средства общения, нежели естественный язык. Чтобы не брать на себя ответственность за подкрепляющие данное высказывание факты, но отвечать лишь за тональность развиваемого нами обобщения, мы прибегнем к пространному примеру из работы О.Н. Ляшевской «Семантика русского числа», с. 168-169:

Имена веществ, не имеющие специальной морфологической структуры (..), в большинстве своем связаны отношением метонимии с одноименными существительными. Каждый тип метонимии лексикализован у очень ограниченного числа имен:

а) ‘политическое течение’ → ‘совокупность сторонников этого течения’ (подполье, реакция);

б) ‘действие’ → ‘совокупность лиц, совершающих действие’ (погоня, … служба пути);

в) ‘сфера деятельности, науки, искусства’ → ‘совокупность занимающихся этим лиц’ (советское языкознание, цвет кинематографии);

г) ‘вид искусства’ → ‘совокупность произведений искусства’ (архитектура);

д) ‘материал’ → ‘совокупность предметов, изготовленных из него’ (серебро);

е) ‘учреждение <организация, отдел>’ → ‘совокупность работающих там лиц’ (прокуратура, милиция, жандармерия);

ж) ‘действие’ → ‘совокупность объектов или результатов этого действия’ (контрабанда, импорт, почта, …).

Если использование точных тезаурусов и следует видеть спецификой точных наук, то их фактическая обязанность - использование понятий, что пусть не в отношении возможности лексического переназначения, что и обнаруживает представленный пример, но в отношении возможности воссоединения с некоторой функцией внутри некоей системы по имени «точная наука» должны позволять образование непременно единственного отношения. И, помимо этого, подобным понятиям, если уж они соответствуют статусу «одномерных и монотонных», следует обладать и способностью донесения целостного впечатления. Если же подобные понятия, заявляющие претензию на специфику «одномерности», обнаружат еще и синтетическую природу, то обязательным для них следует понимать и исключение всего способного к порождению впечатлительной неоднозначности. При этом для простоты нашего рассуждения в подобное «впечатлительное» следует включить и «абстрагирующую» составляющую, то есть своего рода «впечатление», оставляемое совершением акта абстрагирования.

Тем не менее, удел понятийного анархизма не минует и системы, казалось бы, абсолютно «точных» значений. В подобном отношении стоит напомнить о трансформациях, затронувших одно время обозначавшее лишь единственный денотат понятие «пространство», на наш взгляд, уже в качестве метафоры используемое теперь в обозначении порядка отношений во всякого рода системах поликорреляции. Да и собственно прогресс точных наук в качестве полагающихся исключительно на математическое описание систем вряд ли позволяет предполагать строгую тождественность смысловой картины употребляемых подобным пониманием представлений. Поэтому и подобного рода «строгое» знание следует понимать точно так же не устраняющим влияние эпистемологической специфики использования инструментария локализации внимания посредством введения в контекст, как подобное имело место и в жестовом «языке» охотников. В подобном отношении показательным можно понимать и непосредственно понятие «точное понятие», фактически ограниченное требованием полноты перечисления актуально вводимых для его реализации условий, например, прибавления к формулировке некоторых физических законов дополнения «для инерциальных систем отсчета».

Тогда принимая во внимание представленную выше аргументацию, мы и позволим себе определение в качестве достаточного условия образования «устойчивого» тезауруса наличие у понятия подкрепления в виде двух следующих оснований - многоэлементной картины представления (соответствующей своего рода «немалому» объему понятия) и, помимо того, контекста социального интереса. При этом несомненной особенностью подобного рода социально выраженного познавательного интереса следует понимать специфику некоего «характерного объема», весьма скромного в случае немудреной коллективной активности и масштабного в случае выработанного длительной практикой интеллектуального сотворчества. Тогда и иллюзия точных наук относительно только ими и осваиваемого «неоспоримо дедуктивного» процесса понятийного конструирования будет допускать понимание не более чем иллюзией.

Огл. Семантические «расширения» и одно среди них «подобие»

Обычно употребление неких способов уподобления можно понимать характерной особенностью повседневной коммуникации. В понимании носителя естественного языка любой предмет что-то, да напоминает - человек еще кого-либо, стилевое решение - близкую стилевую манеру, движение - некий аналогичный «финт». Однако мы позволим себе обращение к приглянувшемуся нам примеру, состоящему в сопоставлении произвольности естественного языка и декларативной строгости понятий точных наук. Мы позволим себе выделение аспекта характерного точным наукам скептически подкрепленного понимания собственно практики синтеза понятий именно категорически отторгающей какую-либо ссылку на подобие. Тогда и подобного рода истолкованию достаточности методов точных наук не помешает обращение к анализу следующего определения:

Длина окружности определяется как предел последовательности периметров правильных вписанных в окружность многоугольников при неограниченном увеличении числа сторон.

Естественно, мы позволим себе пренебрежение составляющей не более чем условной корректности цитируемого нами определения, поскольку согласно задаваемой им формуле наделенная протяженностью кривая «окружность», лишаясь собственной феноменальной явности, не предполагает понимания конституирующей завершенный феномен. На наш взгляд, подобный предмет не следует наделять принципиальным значением, и, более того, возможна и некоторая модель, собственно и устраняющая подобное несоответствие. Мы, однако, видим здесь следующую проблему - приведенное нами определение неаккуратно смешивает порядки алгебры и геометрии, размер и собственно условие структурности, или - некоторым образом «вычисляемую» протяженность окружности в мерах длины и предоставляемые геометрией для такого вычисления уподобляемые вычисляемым структуры. Тем не менее, именно использование приема все более тщательного подбора подобия и позволяет определение мерной величины длины окружности. Следовательно, здесь и возможна лишь констатация обретения нечто «близко соответствующего» представления, в сущности непригодного для установления условного «полного» тождества. Хотя основанием для представленного здесь суждения и следует понимать именно такую незамысловатую оценку: «в конечном мире нам неизвестно, что такое бесконечность».

Существование подобного рода прибегающих к аналогии допущений и позволяет нам признание условия «похожести» никоим образом не случайно сохранившимся в семантическом корпусе точных наук «рудиментом». Напротив, своего рода «усовершенствованный метод» указания подобия явно будет позволять понимание принадлежащим ряду функциональных средств, присутствующих и в арсенале «точных» методов познания. На основании же подобного вывода также следует понимать возможным и определение поля представлений открытым для пополнения элементами, чья структура допускает замещение составляющих такое поле позиций как строго определенным, так и своего рода «неопределенным» или свободным содержанием.

Огл. Уровень развития или «показатель эффективности» имитации

Позволим себе предположение, показывающее поле представлений вмещающим не только сформированные в силу поступления своего рода «простой» внешней инициации структуры интерпретации, но и образования, создаваемые уже благодаря поступлению сложной и неоднозначной стимуляции. Подобного рода закрепляющие действие сложных стимулов структуры интерпретации, в частности, могут формироваться в случае оценки самим интерпретатором им же и совершаемых актов интерпретации, того же поддержания коммуникации по некоторому определенному поводу. Причем, опять же, не следует ожидать, что подобного рода сложные структуры интерпретации - нечто непременно вербально выраженные рациональные представления, к числу таковых, в частности, возможно и отнесение невербально выраженных представлений, той же последовательности музыкальных тактов или мимического подражания манере поведения. Однако уже между иными сложными структурами интерпретации подобные формы будут представлять собой простейшие виды подобных структур; в том числе, и поэтому мы и определим для них общее видовое понятие имитации, а далее попытаемся отличить подобные формы от нечто «не имитирующих» структур репрезентации. Образцом же подобного рода структур мы будем понимать любого наделенного «мифологическим происхождением» монстра - от дракона до сфинкса.

Тогда позволим себе обращение к условной реконструкции возникновения в культуре одного из древнейших народов Востока идеи мифического существа «дракон». Мыслимый посредством подобной идеи монстр не только допускал понимание носителем особой жизненной потенции, но и предполагал воспроизведение в рисунках и скульптурах, причем дело не ограничивалось изобразительным повторением, но и доходило до создания способных воспринимать и передавать движение бумажных макетов и воздушных змеев. Если тогда позволить себе не покидать почвы не располагающего к строгости словоупотребления естественного языка, то и всевозможные воспроизведения и воссоздания дракона допустят их определение именно в качестве «имитаций», но почему-то именно таких, относительно которых не вполне очевидно, что именно составляет в таком случае собственно «предмет копирования»? Если обязательный для образования имитации предмет копирования либо буквально отсутствует, либо только как-то «практически отсутствует», то возможен вывод, согласно которому воображение человека в поиске неких необходимых ему решений или в силу эстетического запроса, либо, чаще, в силу Сёрловских «направленных на» интенций, порождает нечто, воплощающее собой именно некоторый «мнимый» источник интерпретации. Да, в мире невозможны подобные элемент либо объект, однако построитель интерпретации ощущает в себе потребность в наличии идеи подобной сущности, и мышление реконструирует сумму признаков, позволяющих образование объекта, отличающегося определенным комплексом характеристик. Следовательно, речь следует вести об «имитации» всего лишь воображаемого, некоем «макете Эйфелевой башни до момента воплощения проекта в металл». При этом не следует забывать и о возможности включения в состав корпуса элементов поля представлений еще и некоторого элемента, теперь уже отображающего нечто востребованное пониманием по причине той либо другой желательности некоторому человеку наступления события обретения миром подобного содержания.

А далее следует обратить внимание на современный процесс совершенствования техники, когда когнитивный потенциал той же технической прогностики фактически выходит на уровень практически полной надежности, и человек теперь не воображает, но дополняет мир не отторгаемыми условиями мира новыми структурами. Здесь и идеи примитивного мышления, создающего магические средства воздействия, также вряд ли позволят определение непременно «приемлющими полноту отторжения». В том числе, и такие наивные идеи следует понимать в некотором отношении «прогностически состоятельными», поскольку современные средства разрушения явно допускают понимание эквивалентами мифического огненного смерча, самолет способен заменить Конька-Горбунка, и микротехнологии реализуют едва ли не структуры, размещаемые «на кончике иглы». Но для сохраняющей реальность условности актуального состояния осознанности вполне правомерно и различение по признаку или, с одной стороны, имитирующего нечто актуально или потенциально действительное, или, с другой, потворствующего воображению нечто «трансцендентного», способ воплощения которого в реальность либо не определяется, либо само собой противоречит фундаментальным началам устроения мира.

Огл. Показатель детализации или «плотности соотнесения»

Представим себе практическую ситуацию поиска слесарем-ремонтником места протечки в одной из водопроводных труб. Ему совершенно не интересны такие оценки как «мокро», «труба подтекает», «протекание» и т.п., его задача - установление причины протечки и ее устранение. В силу этого слесарь предваряет свое поле представлений фильтром, исключающим всякие неопределенные ассоциации, и строго настраивает сознание на восприятие идеи места, «на которое ничто не натекает, но из которого вытекает». Систему критериев, «по духу» противоположную действующей в сознании нашего слесаря выстраивает бабушка, предпочитающая объяснение любых феноменов подгоревшей еды, прокисшего молока, пересоленного бульона и т.п. всяким бесом, лешим и прочими известными ей барабашками. Тогда и образуемое бабушкой поле представлений (положим, ее убеждение в правильности выносимой оценки искренно) явно предваряет образование уже совершенно иного фильтра, по условиям которого оценка любых возможных явлений и позволяет сведение к данной «узкой» группе причин, даже вне связи с возможностью их реальной идентификации.

Итак, человек располагает возможностью получения представлений двумя разными способами, в первую очередь, способом выделения нечто «тесной» связи, когда некоему множеству элементов намеренно противопоставлен некоторый строго определенный элемент, где внесение этого элемента в данное множество и порождает некоторую специфику мира. Во вторую очередь представления позволяют их получение способом «свободной» связи, когда нас не интересует, к какому именно множеству относится элемент, за которым мы признаем способность порождения данной специфики. В случае построения «тесной» связи мы вначале прибегаем к локализации множества (среды), и лишь уже относительно последнего выделяем некий обязательный здесь «единственный» элемент; в случае построения «свободной» связи мы уже «непосредственно» выделяем элемент, никак не определяя вмещающую его среду.

При этом следует обратить внимание, что невольно, вопреки реальной картине, мы как бы признаем за ссылкой на «беса» некоторую способность построения представления, невзначай допуская, что некое множество явлений не знает никакой возможности «выделения в своей специфике», но просто допускает обозначение посредством имени «бес». Тогда подобное имя и позволяет его признание никак не определяющим явления, заданного в характерной ему когнитивной очевидности, но позволяет признание лишь указывающим на возможность каузального отделения явления от течения бытия в целом, позволяя его восприятие посредством априори определяемого источника телеологии, обозначаемого особым маркером «бес».

Потому мы и позволим себе предложение особого имени для обозначения выделяющейся своим специфическим детерминизмом практики подбора элементов в поле представлений в отрыве от собственно специфицируемого предмета, которым нам и хотелось бы понимать непременно имя «программа». Иными словами, некоторую телеологию и следует понимать позволяющей «привязку» к обслуживающему ее ориентационно-выделяющую функцию участку поля представлений, притом, что некоторая иначе устроенная функция уже будет обеспечивать выполнение операций отсечения или селекции. Отсюда очевидно, что в зависимости от востребования включенной в сознании «программы» поле представлений и будут пополнять элементы, либо формирующие обращаемую именно порядком «тесных» связей деятельностно востребованную структуру, либо, напротив, элементы, устраняющие из сферы предметного интереса некоторые комплексы данных. Реализация же последних обязательно будет требовать использования особых средств устранения предметной специфики формирования интереса, вследствие чего и возможно проявление эффекта переполнения остающихся доступными ресурсов предметного интереса, что, по существу, устраняет возможность корректной организации активности сознания. В результате и собственно поле представлений позволит разбиение на различные участки, где одного типа зоны будут содержать важные в смысле предметной деятельности данные, когда другие сводить в общую структуру данные, именно и служащие формированию калейдоскопической картины событий, лишь наполняющих сферу окружения и слабо вовлекающих интерпретатора в свое течение.

Огл. Особый оператор вызова готовой интерпретации «прямая реакция»

Обратим внимание на следующий любопытный аспект, - какой бы семантический формат в любом из предыдущих эпизодов нашего уже весьма объемного анализа не позволял бы обращение его предметом, он, так или иначе, обнаруживал специфику «предыскажения» интегрируемых в поле представления элементов. Тогда следует ли признавать не имеющей оснований и надежду на принятие правила, запрещающего попытку выделения некоего прямого, не ограниченного актуализацией, телеологией или объемом связей адресации формата? Иными словами, возможно ли такое правило, что запрещало бы признание адресуемого своего рода «чистой» условностью задания адреса или заключало собой содержание «не более чем» адресации? Как бы то ни было, но факт существования возможности «прямой» адресации явно находит подтверждение в практике коммуникации, предполагающей и возможность «прямого» вызова запрашиваемых событий – или запроса на совершение кем-либо определенного поступка или запроса на дополнение собственно поля представлений адресата запроса уже некоторым новым элементом. Очевидными примерами второй из двух возможностей и следует понимать обращенные кому-либо требования постараться «что-то запомнить». Потому и следует понимать обоснованной попытку определения природы «прямого» понимания некоторых специфических предназначенных для достижения такого понимания семантических конструкций, отличающихся характерной пригодностью для «прямой доставки» к позиции отвечающего за воспроизводство некоторой определенной реакции участка поля представлений.

Тогда позволим себе начать наш поиск реализующего функцию прямой адресации представления получением вспомогательного решения, определяющего характеристику «специализации» участка поля представлений именно на обслуживании конкретной поведенческой реакции. По свойственной ему семантической специфике подобный участок вряд ли обнаружит качество принадлежности одному определенному типу. Так, подобная специализация способна включать в себя как группу специфических построений интерпретации, ориентированных на построение «добротного», обеспечивающего получение вызова фильтра, так и группу построений, инициирующих некую реакцию в силу адресации им своего рода «концентрированного» потока инициации. Иными словами, собственно структуры интерпретации, понимаемые нами замкнутыми на вызов прямой реакции, уже подразумевают разделение на группы «фильтров добротности» и «акцепторов условия концентрации» инициирующего воздействия. Причем и собственно акт вызова прямой реакции будет заключаться не в дополнении поля представлений (позволим себе опустить здесь проблему «наблюдения над собой»), но будет означать не более чем активацию определенных составляющих данное поле участков ради использования уже размещенных на них ресурсов. Следовательно, и «прямую» инициацию не следует понимать буквально «прямой», поскольку даже всего лишь «соприкасаясь» с полем представлений, она уже подлежит квалификации в качестве «предназначенной для».

Тем не менее, вряд ли следует понимать невозможной и организацию своего рода «открытого» канала получения прямой инициации, когда приводится в бездействие и механизм фильтра, и - функция различения концентрированного воздействия, отчего и собственно распознание подобного стимула будет ограничено запуском функции отождествления. Однако и здесь уже нечто актом задания системе интерпретации такой особой конфигурации и следует понимать отождествление некоторого источника прямой инициации именно источником «правильной» инициации. То есть возможность придания такого рода «линейной» конфигурации действующему в некотором сознании механизму синтеза интерпретации и допускает объяснение именно тем, что на некоей предыдущей стадии данным сознанием уже было усвоено представление о такого рода релевантности. Отсюда и в отношении подобной ситуации явно следует понимать возможной констатацию именно непрямого порядка акцепции внешней инициации. «Простая» инициация, опять же в части семантического функционала подобной схемы инициации явно не позволяет ее признания собственно «простой», и потому подобная специфика и будет позволять отнесение к той же самой группе форматных порядков, непременно предполагающих и семантическое предыскажение.

Огл. Философский смысл невозможности непредыскаженной инициации

Теперь мы уже позволим себе признание обретенного нами понимания характеристик и особенностей предмета семантики явно предполагающим и возможность его обобщения. И здесь наиболее существенным среди нескольких полученных предшествующим анализом выводов и следует понимать условие непременного наличия предыскажений, обязательно обращающихся на всякий вносимый в поле представлений элемент, потому и содержащий, помимо отклика на соответствующую стимуляцию еще и специфику востребования, определяемую условиями или правилами данного акта или порядка интерпретации. В подобной ситуации, даже если допустить возможность и некоторого еще не обнаруженного формата инициации, что уже позволит его признание исключающей предыскажение вносимого в поле представлений нового элемента, то и его существование не поставит под сомнение факт концентрации основной активности по воспроизводству интерпретации именно в области предполагающих предыскажение форм инициации. И тогда и у не проходящей предыскажения инициации непременно должен будет появиться «индексный знак» наличия у нее подобной специфики, уже одним этим сообщая подобного рода инициации тот же самый характер «не прямого» исполнения. В таком случае мы и позволим себе предложение той адресуемой нами предмету семантики оценки, что непременно и квалифицирует всякий семантический акт в любом случае актом в известном отношении «параллельного воспроизводства» двух и более поступков интерпретации и включения их в состав поля представлений непременно в виде подобного комплекса.

Отсюда и собственно семантика позволит квалификацию нечто отличающей непосредственно интерпретатора возможностью формирования конкретной конфигурации функции закрепления внешней инициации, что явно невозможно и вне придания определенной «тональности» или «окрашенности» любому вносимому в поле представлений элементу. Следует повторить, что исключительно в случае не найденной нами гипотетической «прямой» интерпретации подобная «окрашенность» будет допускать сведение к введению указателя на отсутствие определяющей построение интерпретации предустановки, но, тем не менее, хотя бы и в подобном качестве, и ее также будет отличать именно «соотнесение с предустановкой». В таком случае и построение собственно общей модели семантики следует понимать формированием объединенного модуля совместного действия двух функций: функции находящегося вне интерпретатора побудителя семантической реакции и другой, присущей выстраивающему семантику интерпретатору функции захвата формально образующихся на некотором, положим, рецепторном, уровне элементов сторонней инициации. Тогда семантика как результирующая подобного комбинированного процесса, а мы, напомним, понимаем ее свободной от влияния средств отображения, будет представлять собой набор элементов сторонней инициации, захваченных с целью определенного достраивания некоей коллекции представлений. Именно в подобном отношении настоящая модель и будет позволять признание в качестве некоего теоретического расширения базисной психологической модели смыслового конструирования, известной как «Бартлеттовская теория схемы». Однако следует понимать, что, выделив непосредственно характеристику неизбежности вносящей предыскажение «операции захвата», мы еще не построили нашего понимания отличающего последнюю характера действия, анализу которого мы и посвятим следующее наше рассуждение.

Огл. Основная в семантическом синтезе «операция захвата»

Покончив с целым рядом попыток построения схем «прямой» связи семантического означения и переходя теперь к анализу предмета непременно акцентирующего построения семантики, мы позволим себе сосредоточение на таком любопытном различии, как различие между просто «установленным» фактом и «научно установленным» фактом. В последнем случае речь следует вести не о некотором субъективно предпочтительном порядке образования системы правил «захвата», но о применении позволяющей строгую фиксацию случившегося во времени и пространстве «процедуры установления» признаваемого наукой свидетельства. Подобная процедура и позволяет наделение некоторой интерпретации своего рода «сопутствующей» квалификацией «обретаемой посредством» процедуры сложно реализуемой фиксации - предполагающей как укоренение на некотором множестве условий, так и ассоциации с нечто «параллельным» содержанием действительности (например, коррелятом). Отсюда и структура интерпретации «научно установленный факт» именно в части специфики получаемой подобного рода «строгими» методами и позволит отождествление не просто нечто неопределенным «показанием», но непременно значением, недвусмысленно предполагающим «осмысленный» порядок выделения отличающих его признаков или характеристик. Или - как таковую ситуация получения «научно установленного факта» и следует понимать некоторой особым образом формализованной процедурой, позволяющей отождествление подобного факта на положении нечто продукта особого события параметризации, на фоне которого рядовой семантический синтез и следует видеть менее рациональным порядком синтеза интерпретации, нежели подобного рода фиксация «в параметрическом ключе».

Отсюда и системы параметрического описания или параметрического моделирования, как и всевозможные формально-логические схемы явно будут позволять определение нечто уже постсемантическими (метасемантическими), в силу чего и простые истинно семантические системы будут определяться как задаваемые некоторым весьма ограниченным многообразием характерной им специфики. Основываясь на подобных посылках, мы и позволим себе формулировку определения особого предмета своего рода «уровня структурной сложности», непосредственно и отличающего всякую «простую» семантическую практику построения интерпретации. Подобными очевидными особенностями «простого» метода синтеза интерпретации и следует видеть подавление (маскировку) и, наоборот, усиление влияния одной из форм привходящей стимуляции, совершаемые или в отношении каких-либо других элементов этого же блока образуемой интерпретации или - каких-либо иных элементов в целом поля представлений. В подобном отношении и непосредственно условие «фигуры» отличающих комплекс сторонней инициации зависимостей вряд ли будет допускать признание нечто упорядочением интерпретации, определяемым только одной сторонней инициацией. Характер сочетания в составе сторонней инициации распространяющихся, подавляемых, связываемых, исключаемых, сторонне воссоединяемых и т.п. элементов будет определять уже не только непосредственно стимуляция, но и конкретная специфика построения порождающей интерпретацию «операции захвата». Отсюда и собственно «операция захвата» будет позволять понимание нечто элементом последовательности регулярно совершаемых операций захвата, когда непосредственно протекание исполняемого данным интерпретатором процесса синтеза семантики будет исходить из условия предназначения данного действия захвата по отношению в целом состава подобной последовательности.

Тогда уже принятие нами принципов предложенной выше схемы и обеспечит возможность образования в известном отношении картины распределения активности в сфере семантического связывания, где конкретное назначение всякого из этапов непрерывной последовательности семантического синтеза будет определяться местом конкретного этапа в общей последовательности подобных этапов. Далее, уже организацию деятельности семантического связывания и будут определять преследуемые интерпретирующим индивидом далеко идущие цели его поведения; хотя именно для предпринятого нами анализа важна не столько сама специфика подобной семантической предустановки, сколько непосредственно факт ее наличия. В таком случае семантическая конструкция и будет позволять понимание «выделением элементов сторонней инициации, определяемым потребностью дополнения структуры представления, обеспечивающего некоторую целеустановку», например, целеустановку «понимания сущности предмета». Отсюда и предложенная Б. Смитом классическая иллюстрация семантической неисчерпаемости «Камилла пьет чай совместно с Марианной» будет предполагать понимание не в разрезе представления в качестве элементарного утверждения, но непременно уже в качестве элемента того контекста, что в настоящий момент и осознает произносящий. Так, в частности, подобное простое утверждение можно расценивать и свидетельством отсутствие в участниках чаепития интереса к расширению компании. Если же отбросить иронию, то данное выражение, относительно которого сложно сказать, подкреплению какой именно структуры представлений оно могло бы послужить, следует определить на положении семантически незавершенного. Тогда данный вывод и позволяет оценку, что помимо непосредственно представления неких сторонних инициаций на положении воплощающихся в структурах интерпретации, необходимо различение и особенных форм семантически неприкрепленных и семантически завершенных структур. В таком случае семантически неприкрепленные структуры и будет выделять специфика явной невозможности указания возлагаемой на них функции подкрепления представлений притом, что завершенные структуры уже будет отличать определенность в том отношении, какое же расширение поля представлений следует ожидать в случае воспроизводства именно подобного порядка интерпретации. Более того, подобное положение следует понимать источником еще и той любопытной оценки, что уже признает бессмысленность любых возможных попыток своего рода «статического» определения предмета семантики и будет требовать приложения к предмету семантики непременно «динамического» принципа ее определения.

Огл. Семантика как предмет «унифицирующего начала» связи отнесения

Наиболее значимым результатом настоящего анализа мы и позволим себе определить понимание, раскрывающее причины постигшей общую теорию семантики неудачи в преодолении узости такого отличающего ее архаизма, как понятия «существование знака» или даже «существование смысла». Полученный благодаря выполненному нами анализу вывод и следует понимать указанием на неизбежность для последующего развития семантики именно обращения к использованию принципа растворения отдельного представления в уже сложившемся мире представлений. Конечно же, нам странно претендовать в этом на пальму первенства перед тем же Ф.Ч. Бартлеттом, высказавшим подобную идею еще в 1932 году, обозначив ее как описывающую работу памяти «теорию схемы», но, как нам представляется, мы первыми подходим к анализу подобной проблемы именно с философских позиций.

Тогда раскрыть специфику новизны предлагаемого нами подхода нам поможет одна лингвистическая проблема, наконец-то уже в последнее время обретшая в этой науке вполне адекватное имя, а именно – проблема плана содержания слова. Если проблему плана содержания слова решать в ключе раскрытия подобной характеристики посредством либо одного, либо нескольких непременно фиксированных представлений, то здесь собственно применяемый метод и следует понимать основным недостатком подобного способа анализа проблемы. Напротив, слово в качестве «плана содержания» явно заслуживает понимание нечто «элементом интеграции», ориентированным никак не на отдельное употребление, но на то связное использование, что тем или иным образом, но соотносит слово с другими элементами поля представлений (подробнее см. здесь). Если признавать за словом возможность служить средством исчерпывающего указания сущности, что вполне сопоставимо с тем же уровнем достаточности определения, то здесь источником семантической неопределенности следует понимать не акт передачи подобного содержания, но ту несомненную специфику всякого действительного существования, что, в физическом мире в точности, не располагает к исчерпывающему отождествлению. Именно в силу принятия подобных аргументов нам и не помешает представление здесь нашего варианта объяснения предмета стандарта словоупотребления, если понимать подобную специфику именно с позиций принципа «динамической» организации самое семантики.

Тогда мы позволим себе определить, что слово в устойчивости его значения следует понимать средством стандартного расширения, когда мы вносим в собственное поле представлений не только некое указывающее на определенный вид инициации соотнесение, но и соотнесение, фиксирующее телеологию в широком смысле отношения к подобной инициации. Одновременно «слово» следует видеть предполагающим подкрепление еще и нечто телеологией второго порядка, определяемой уже нечто интенцией оператора, направленной не на собственно различение инициации, но уже на формирование опыта такого различения. Фактически же проявляемая в деятельности по синтезу поля представлений активность непременно будет подразумевать то ограничение, что ее явно ожидает и неизбежная утрата смысла в условиях невозможности придания образуемой структуре интерпретации характерного ей порядка встраивания обозначаемого содержания в поле представлений. Если, положим, адресовать кому-либо рекомендацию в случае какой-либо надобности «использования сепульки», то подобная рекомендация будет исключать принятие в силу одной лишь афеноменальности обозначаемого подобным знаком предмета, не позволяющей определения подобной сущности в качестве источника инициации. Слово, таким образом, явно выходит за пределы просто описания представляемого им содержания (в ситуации «сепульки» - нулевого), требуя отождествления и посредством отличающей слово способности встраивания, явно проглядывающей в такой особенности речевой культуры, как, например, допущение в отношении сравнения обладающих известностью людей выражения «более умный» наряду с недопущением «более глупый». Именно учету подобных аспектов и адресовано многообразие концепций речевого стандарта, различающее литературный, газетно-публицистический, разговорный, обсценный, специализированный, возрастной и т.п. виды стандартов. Хотя в этой краткой характеристике мы, естественно, сужаем размах проблемы, непременно предполагающей более широкую постановку, например, отнесение сюда и предмета чувствительной к употреблению тавтологии литературной нормы или предмета «знакового» способа представления содержания, непременно знающего различие «шпиона» и «разведчика».

Но собственно идея понимания слова средством или объектом стандартного расширения и позволяет нам определение непосредственно настоящего анализа выходящим на этап, когда уже следует понимать разумной ту общую постановку проблемы «предмета семантики», что и предполагает исключение из характеристики такого предмета понятия «действие» с его заменой понятием «стратегия». В подобном отношении и любой возможный семантический элемент уже следует квалифицировать никак не нечто отдельной явностью, но уже вырабатываемой неким интерпретатором стадией развития стратегии, определяющей порядок достраивания наличествующего в его сознании поля представлений. Отсюда и семантику в целом неправомерно понимать той или иной схемой статически комбинированных «множеств» или «россыпей» элементов представления.

Очевидно, что собственно и отличающей подобного рода принцип «интенцией» и следует видеть признание в качестве основного вектора, определяющего развитие системы представлений непременно составляющей совершенствования характерной структурам интерпретации способности встраивания. Однако семантическую ситуацию не всегда и не во всяком случае следует рассматривать именно как нечто «уровень» первичной событийности, примером чему и следует понимать ханжески характерную нашей современности привычку придания негативного оттенка «суке» и «кобелю», что и ограничивает подобные имена возможностью только обсценного встраивания. Чтобы там не обращало имена, описывающие половой диморфизм собаки источником негативных ассоциаций, но подобная участь пока минует «корову» и «быка», хотя и здесь следует допускать, что просто не все потеряно. Отсюда и структура интерпретации как таковая никоим образом не позволяет понимания простой «фиксацией инициации», представление и следует видеть непременно означающим еще и приращение поля представлений посредством дополнения «новым элементом образованного уже известными элементами ряда стереотипов» либо дополнением благодаря «захвату новой инициации для организации нового участка поля». Именно подобные посылки и позволяют определение общего принципа реальной незавершенности любой попытки синтеза семантики, причиной чему и следует понимать экстенсивный характер расширения множества «объектов представления», не предполагающий представления абсолютно каждой новой инициации и возможности обуславливать собой пересмотр содержания уже реализованной структуры представления. Скорее всего, но это уже сложно относить к собственно содержанию задачи выделения предмета семантики, науке неизбежно следует озаботиться и выделением трендов семантического «роста», относительно которых справедливо выделение признака «массового наследования» элементов некоторого содержания-родителя теми или иными формами содержательных форм-преемников. Согласно нашей оценке только такой модели и следует претендовать на место конкретной классификационной модели системы или систем семантических элементов.

Огл. Заключение

Предпринятый нами анализ предмета семантики завершился принятием решения, установившего невозможность обретения существенного смысла любым обособленным от построения «системы представлений» «выделением» представления. Хотя в некоторой степени данное понимание и грешит известной долей экстремизма, тем не менее, основное число порожденных именно деятельностной, а не рефлекторной сферой представлений, обретают свой существенный смысл лишь в виду возможности обращения элементом описания сложной задачи деятельности, а не на положении продукта явно не характерной семантике «элементарной операции».

Семантика, что, собственно, и определяет такая трактовка, и требует понимания моделью системы отношений, возникающих при вторичном перекрестном структурировании захватываемых интерпретацией элементов сторонней инициации, сам посыл к захвату которых вызывается определенным (и при этом не обязательно целеустремленным) намерением достраивания поля представлений. Семантика явно утрачивает всякий существенный смысл, за исключением небольшой части безусловных или телесно близких условных рефлексов, вне обретения возможности реализации как продолжения и как начала, как части заимствованной (воспринятой) и как основание заимствуемой в другие структуры практики синтеза представлений. Семантика вне наделения качеством наложения на общую функцию расширения объема представлений и принятия материала своего расширения, согласно нашей оценке, просто исчезает как таковая.

В силу подобной специфики и любая мыслимая картина семантики невозможна вне воплощения в виде никак не замкнутого, но именно переходного состояния от уровня расширенной данными семантическими средствами позиции к уровню обретения новых, пополняющих данное семантическое множество элементов семантики.

03.2007 - 09. 2012 г.

Литература

1. Bartlett, C.F., "Remembering", Cambridge,1932
2.Bartlett, C.F., "Построение теории", Cambridge,1958, глава монографии "Мышление, экспериментальный и социальный анализ"
3. Бревер, У., "Бартлеттовская теория схемы и ее воздействие на теорию познания"
4. Смит, Б., "Отображение мира в семантике"
5. Муллиган, К., "Как восприятие устанавливает соответствие"
6. Ляшевская, О.Н., "Семантика русского числа", М, 2004 г.
7. Шухов, А., "Фреймовая структура лингвистически предназначенного смыслового номинатива", 2006
8. Шухов, А., "Автореференция и ее предел", 2012
9. Шухов, А., "Связность и осмысленность", 2012
10. Шухов, А., "Отличие вращателя потока от использующей легенду карты", 2012
11. Шухов, А., "Типология ощущения", 2011

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru