Общая онтология

Эссе раздела


Отношение - элементарная связующая субстанция картины мира


 

Существенный смысл Ареопагитова «тварного»


 

Общая теория анализа объектов


 

Общая теория онтологических констуитивов


 

На основании сущностей, случайностей и универсалий. В защиту констуитивной онтологии


 

Философская теория базисной структуры «тип - экземпляр»


 

Математика или общая теория структур?


 

Причинность


 

Архитектура и архитектоника причинно-следственной связи


 

Типология отношения «условие - обретение»


 

Неизбежность сингулярного начала реверсирующей редукцию дедукции


 

Функция и пропорция


 

Установление природы случайного посредством анализа конкретных «ситуаций проницаемости»


 

Формализация как репрезентация действительного на предельно рафинированном «уровне формального»


 

Бытиё - не погонщик


 

Закон и уподобляемый ему норматив


 

Три плана идентичности


 

Эскалация запроса идентичности


 

Мир как асимметрия и расстановка


 

Возможность и необходимость


 

Понятийный хаос и иллюзия метафизического скачка


 

Философия использования


 

Философская теория момента выделения особенного


 

Проблема субстратной тотальности


 

Понятийный хаос и иллюзия метафизического скачка

Шухов А.

Содержание

Несомненную примету нашего времени и составляет собой развитие предметных наук, открывающее перед познанием новые связи и порядки явлений, чем и предопределяя отнесение некоторых привычных стереотипов к ряду заблуждений, собственно и обусловленных недостаточной глубиной предшествующих решений познания. Значимость подобного рода находимых познанием общих и частных фактов, изменяющих в целом представления о реальности, и порождает некое особое гносеологическое явление, чем и следует понимать представление о характерной научному факту потенции предопределять собой и строй собственно описывающей мир онтологии. Подобный переход, совершаемый от действительности некоторого научного факта к строю описывающей мир онтологии и допускает отождествление под именем метафизический скачок. Но предметом интереса настоящего анализа следует понимать не непосредственно действительность подобного скачка, но действительность претензии определенного мышления понимать некий, пусть и весьма важный научный факт достаточным для наступления возможности определения из него и собственно порядка построения онтологии. В смысле подобной проблемы предметом нашего интереса и выступит не непосредственно предмет претензии, вытекающей из установления наукой нового факта, но способность мыслящего воспринимать горизонт научного факта онтологическим горизонтом, та характерная ему иллюзия, что и следует понимать тождественной убеждению, что описываемую научным фактом специфику и следует определять в качестве онтологического маркера. В силу данного обстоятельства предпринимаемый здесь анализ и будет адресован иллюзии осознания онтологической сложности в целом как предполагающей исчерпание отношениями и порядками некоторого научного факта.

Огл. Существенная составляющая «понятийной произвольности»

Решаемую нами задачу и следует понимать отличающейся определенной сложностью, и потому не предполагающей прямого или «лобового» способа получения решения. Скорее, интересующая нас задача допускает решение способом поиска обходных путей - определения некоторых ключевого инструмента, аналога, метода либо специфики, посредством чего и следует понимать возможным как задание условиям задачи определенной конфигурации, так и вывод на некоторый способ решения. И тогда и наиболее вероятным способом решения интересующей нас задачи определения природы явления «онтологической поспешности» мы и позволим себе признать предмет природы специфического когнитивного отношения понятийной произвольности. Поэтому нам и следует обратиться к рассмотрению непосредственно характеристик данного когнитивного отношения.

Согласно отличающему нас пониманию наилучшую возможность определения существенных черт понятийной произвольности и предоставит именно некоторый «лингвистический» пример. Тогда и следует предположить ситуацию, в которой этимология образного ряда определенного понятия будет допускать положение, при котором определенные ситуации в совершенно разных средах с существенно различающимися друг от друга предметами «как образ» порождают возможность приложения для их обозначения в точности такого же имени. Причем этимологически здесь невозможно выделение каких-либо оснований для утверждения, что две или более тенденции синтеза подобного понятия именно и предполагали некоторую «ту же самую» последовательность синтеза. Этимология, как правило, затрудняется с реконструкцией порядка развития подобного именования: оно в равной мере способно развиваться и посредством двух независимых практик употребления одного и того же имени, и посредством приложения одного обобщенного значения. То есть здесь существует возможность и положения, в силу которого понятие таким, каким оно и прилагается к различным ситуациям, и каким предстает в различных значениях будет допускать возможность образования и посредством случайной образом одинаковой тенденции. А именно, развитие словоупотребления тогда и позволит образование последовательности, собственно и обеспечившей понимание происходившего с различными предметами в различных ситуациях на различной почве именно как располагающей одним и тем же порядком воспроизводства. Положим, именно подобный характер и отличает этимологическую историю имени «пара», допускающему использование для обозначения и супружеской пары, и той же пары проводов. Следует обратить внимание, что употребление в речи данного имени, как правило, происходит без дополнения посредством указания просто посредством произнесения слова «пара», когда его конкретное значение получатель сообщения определяет посредством соотнесения с контекстом. Подобное имя речь аналогичным образом предназначает и для обозначения бинарной комбинации вообще, и тогда какой именно предмет не составлял бы собой основание подобного сочетания, и как бы такое имя не формировало данное сочетание, оно будет обозначать именно условие «принадлежащего бинарной комбинации». В подобных условиях носитель естественного языка как бы «естественно» сопрягает с подобным именем уже вычленяемую им из контекста специфику его предметной принадлежности. Однако имя «пара» - слишком простой пример именно в части необходимой нам иллюстрации.

Тогда мы позволим себе рассмотрение другого подобного пример, хотя, возможно, и само наше понимание данной специфики и будет отличать определенная условность, но нам не удалось получить поясняющий такой казус этимологической комментарий. Этимология встречается с определенными трудностями в отслеживании происхождения омонимичных имен, что, в частности, можно видеть на примере русского «бродить». В таком случае пусть некоторое слово, а именно, «раствор» и послужит нам в качестве примера имени, этимологическую историю которого и следует признать указывающей на то, что подобное имя прогрессировало в роли именно общего и неразличимого обозначения двух как бы «достаточно далеких» друг от друга реальностей. Подразумевая именно подобного рода отличие, мы и позволим обращение непосредственно к анализу простого русского предложения «раствор соли струился сквозь раствор ворот». И тогда русское слово «раствор» и позволит нам принятие в его отношении того предположения, что развитие языка, как и в ситуации с употреблением имени «пара» выделяло один и тот же образ, что не обозначало бы подобное имя, - растворенную в жидкости соль или ворота, предполагающие перевод в раскрытое состояние. То есть с именем «раствор» носители языка и связывали лишь одну форму образной ассоциации - расхождение чего-либо в направлении разных сторон.

Если наше предположение истинно, то оно и определяет некоторого исторического «пользователя» языка непременно подразумевающим характерный общий обоим явлениям образ - тот же самый и для «растворения», и для «состояния раскрытия». И в каком-то смысле подобный говорящий никоим образом и не допускает ошибки - и в том, и в другом случае «сжатый», консолидированный в пространстве объект посредством отождествления именем «раствор» именно и позволяет представление теперь уже в качестве распространенного. Некий изначальный объект как в том, и другом случае из состояния ограниченности внутренними связями, что равным образом характеризует и растворяемое, и створки - и получает возможность обретения конфигурации, обозначаемой посредством обстоятельств, или расширяющих его фигуру или распространяющих его на нечто, на что он сам по себе как бы не допускал распространения.

Рассмотренный здесь пример и следует понимать значимым для предпринятого нами анализа именно в том отношении, что он и обеспечивает нам возможность выделения такой важной специфики, как характерная миру образов способность «существования по своим законам». Подобные условные «законы» вовсе не предполагают следования точным дефинициям природы сущностей, но предполагают использование ассоциаций, рациональных в смысле доступной сознанию интерпретатора практики соотнесения. Или, иными словами, мир образов и следует понимать допускающим построение и по законам рациональности способа представления, нередко полностью пренебрегающей рациональностью формируемой уже на основе совершенно иных принципов предметной классификации объектов, собственно и подлежащих описанию посредством образования мира образов. Потому и вряд ли следует удивляться способности образной структуры обнаруживать рациональность в смысле специфики ускорения процесса накопления образного богатства, и, соответственно, иррациональность уже в смысле способности синтеза добротной классификации. Отсюда и доминирование в структуре представлений образных форм нередко и следует понимать причиной построения фактически иллюзорных схем, когда подобное представление именно и принуждает прибегать к определению некоторой особенности природы не из непосредственно предметного содержания такой специфики, но уже из условия рациональности отличающей познающего способности образного синтеза.

Огл. Показательный пример образного максимализма

Обретенное нами представление о предмете понятийной произвольности и позволяет рассмотрение примера подавления образной структурой представления особенностей его предметной специфики. Чтобы не отвлекаться на уже избыточные для нас вспомогательные примеры, нам и следует рассмотреть пример употребления такого столь значимого для практики познания имени, как имя «пространство». Наша предварительная оценка позволяет нам выступить с предположением возможности указания практики использования данного имени не непосредственно в порядке его отождествления посредством идентичности присущего ему предметного начала, но именно посредством закрепленной за ним в порядке референтной рационализации общности образного представления. Мы, конечно, непременно и указываем здесь на характерную описанию специфических математических структур практику использования того же, что и описание физических структур понятия «пространство». В силу подобного использования понятие «пространство» и обращается именем класса, включающего в себя как собственно физическое пространство, позволяющее задание посредством евклидовых и в других видов геометрических координат, и, равным образом, объемлющего и всевозможные пространства событий, по условиям которых геометрическое пространство и образует комбинацию с осью времени и т.п. Мы говорим здесь о том самом предмете, который, если вспомнить его обозначение на условном математическом «жаргоне», и получает имя «n-мерные пространства». В смысле же свойственного нам понимания идею подобных «n-мерных пространств» и следует видеть идеей рационализации унаследованного образного начала представления, но никак не идеей построения некоей рациональной и классификационно состоятельной модели.

Какие же именно аргументы и следует понимать позволяющими отождествление с практикой своего рода «широкого использования» понятия «пространство» и манеры употребления характеристики, собственно и означающей использование «унаследованного образного» начала представления? Основным аргументом, собственно и позволяющим данное утверждение и следует понимать возможность обращения к идее некоторого более общего представления, нежели представление о «пространстве». Подобному представлению, в нашем понимании, и следует воплощать собой тот принцип, что и располагает возможностью обретения столь широкого приложения, что без каких-либо ограничений и позволяет отождествление как с собственно физическим пространством, так и с более развитой системой «пространства-времени» и т.п. Понимание же существа подобного предмета и следует определять обеспечиваемым лишь знанием собственно и задаваемого ему имени, чем и следует определить особое имя системы поликорреляции. Предмет, обозначаемый под именем «система поликорреляции» и следует определять выражающим собой принцип образования «куста» трендов, то есть некоего комплекса трендов, порядок реализации которых и подразумевает их координированное протекание (продление, распространение и т.п.). Подобная специфика характерна не только физической действительности, но, в том числе, и социальной действительности, что и обнаруживает корреляцию между уровнем распространения рекламы и объемом спроса или между загрузкой транспортной коммуникации и размерами пересекаемых ею поселений. При этом образование куста коррелирующих друг с другом трендов не означает их автоматического слияния в нечто «единую природу», что допустимо лишь на основании выделения недвусмысленно и определяющих подобную возможность посылок. Так, скажем, не каждое возникающее на определенном торговом тракте поселение и следует видеть развивающимся в силу потребностей в обслуживании данной артерии, в некоторых случаях и такое совмещение также позволяет понимание случайным.

Однако в случае согласия с правомерностью принципа, определяющего идентичность физического пространства и, скажем, не только приравниваемого ему пространства-времени, но и всех остальных еще более сложных n-мерных пространств, в действие и вступает фактор референтной рационализации неких представлений, ориентированных на определенную специфику понимания действительности. Работающие в области естествознания ученые, в аспекте рационализации преимущественно ими и применяемых методов математического моделирования и видят возможность оптимизации создаваемых ими представлений именно в употреблении референтной, а не предметной рационализации. Причиной же использования подобного подхода и следует понимать обстоятельство, что в смысле именно вычислительного представления всякую систему поликорреляции и следует признавать обеспечивающей постановку достаточно близких друг другу задач. Однако с объективной точки зрения специфику порядковой аналогии вряд ли следует понимать достаточной для вынесения вердикта и в отношении условия принадлежности определенной природе.

Если именно в смысле некоторых представлений, собственно и определяющих собой приемы вычисления, сведение воедино трендов пространственного распространения и продолжения во времени можно видеть оправданным, то уже в смысле онтологического синтеза подобное комбинирование вряд ли позволяет подкрепление какой-либо разумной аргументацией. Изменение пространственной координаты в соответствии с обстоятельствами определенной событийной картины видится здесь совершенно иным явлением, нежели продолжение определенного существования уже в следующем периоде времени. Здесь достаточно упомянуть о том, что первое будет требовать совершения движения, когда второе в существенной степени будет исходить из условия поддержания консистенции как бы «само собой» вступающего в свое будущее объекта. Невзирая на подобное обстоятельство теперь уже референтная рационализация, практически востребованная главным образом и базирующимся на вычислительных моделях естествознанием, будет предполагать иные принципы - основанием ее решений и послужит вычисление значений фактически анонимной с онтологических позиций «координаты», собственно и задаваемой тем порядком, для которого его условием регулярности и послужит некое построение тренда.

Огл. Когнитивный феномен референтной оптимизации и его природа

Наше рассуждение достигает стадии, на которой продвижению нашего рассуждения уже способствует возможность существенного упрощения задачи оценки склонности представления, восходящего к потребностям вычислительно реализуемой прогностики, обнаруживать в действительном как бы не «собственно природу», но непременно специфику своего рода «пластики», явно предполагающей приложение к ней вычислительной обработки. И собственно условиями возможности подобной оценки и следует понимать очевидное подобие наиболее существенных отличий референтной лингвистической и связанной с построением прогностически эффективных моделей вычислительной рационализации. Как и в референтной рационализации словоупотребления, так и в вычислительной рационализации естествознания действует тот же принцип образования своего рода «общего образа», что, позволяя приложение к различным видам природы, не порождает подобным использованием никакого эффекта «омонимии». Однако явным следствием подобного порядка и следует понимать такой любопытный феномен, по условиям которого и рождающаяся из референтной оптимизации квазионтология вряд ли будет позволять признание собственно возможностью построения достоверной картины мира.

Тем не менее, подобную служащую целям вычислительной рационализации модель и следует понимать создающей возможность, именно в случае воспроизводства в ней некоторого «накопительного» тренда, исключающего для себя воздействие каких-либо дополнительных условий существования, непременно удовлетворительного прогнозирования событий. Однако, как мы позволим себе думать, «прогноз погоды для ясного дня» вряд ли способен допускать понимание действительно представляющим всю сложность, реально наполняющую собой порядок отношений некоторого комплекса представленных в мире объектов.

Тогда чем же именно и следует понимать предмет «референтной оптимизации», если и предпринять попытку образования представления о некоторых характерных подобной форме оптимизации наиболее общих особенностях? Скорее всего, сталкиваясь с референтной оптимизацией, в какой бы она не была представлена «природе» - лингвистической или вычислительного моделирования, мы непременно и сталкиваемся здесь с ситуацией построения системы проективных трендов, исходящей из возможности задания некоторого узла подобных тенденций. А именно, если вернуться к лингвистике, существует «парность», и что бы именно не определялось в качестве состояния «бинарной координации», те же, например, «велогонщик и преследователь», их и следует понимать позволяющими наделение именно подобной семантикой - началом в виде «условия бинарного отношения». Для вычислительной модели дело будет обстоять несколько иначе. В случае вычислительной модели мы уже будем располагать несколькими математическими функциями, которые в смысле построения вычислительных моделей тем или иным образом будут допускать сопряжение друг с другом, и в смысле образования некоторого представления и позволять обращение нечто рациональным множеством «связанных начал». Поэтому если непосредственно речевая практика и будет позволять понимание как бы инерционно сохраняющей определенные способы обозначения, то уже вычислительные модели и следует видеть позволяющими приведение к некоторым посылкам, собственно и обосновывающим выбор фигуры оптимизации.

И в данном отношении и нечто «основной посылкой» референтной оптимизации и следует понимать обозначенный выше принцип «единства картины» притом, что использование той же самой посылки отличает и доводы, так или иначе, но близкие аргументации, ссылающейся на более выгодную возможность получения вычислительного решения. Возможно, в подобной связи и следует указать на предмет таких специфических отношений физической действительности, как описываемые физическим релятивизмом связи материальной координации, но это слишком сложный предмет именно для философского анализа. Важно то, что, так или иначе, но в смысле единого комплекса причин определенного единства физической действительности создание узла, способного «замыкать» все открывающиеся в подобном единстве тренды, и следует понимать вариантом решения, оптимального для вычислительных методов предсказания ожидаемых событий.

Огл. Основные отличия акта, допускающего «метафизический скачок»

Составив для себя предельно общее и потому достаточно условное представление о предмете референтной оптимизации, тем не менее, именно благодаря этому мы и получаем возможность обращения к построению следующей требуемой нам оценки. Если именно и исходить из свойственного нам понимания, основанного на представлении о непременной утилитарности практики «референтной оптимизации», то данную практику и следует признать в некотором отношении мнимой формой такой любопытного вида когнитивной реальности, чем и следует видеть метафизический скачок. Некую модификацию представлений познания именно тогда и следует определять наделенной всеми обязательными признаками собственно «метафизического скачка», когда в ее отношении и следует понимать доступной возможность фиксации такого комплекса обстоятельств, что и позволяет наблюдение данной модификации именно с позиций «консервативного» метода производства наблюдений. При соблюдении данного условия тогда и непосредственно под метафизическим скачком следует подразумевать возможность перехода от картины некоторой частной, воплощающейся в заданном определенной природой порядке ситуации к как бы онтологической ситуации вообще. Причем такого рода «частную» ситуацию и следует видеть представляемой познанием как отличающуюся спецификой отнюдь не нечто «разомкнутого» состояния, но тем или иным образом порождаемой непосредственно потребностью в предсказании событий на основании проекций, выстраиваемых посредством использования вычислительных методов. И тогда, если следовать изложенным здесь посылкам, то защищаемым нами тезисом и следует понимать принцип невозможности совершения метафизического скачка в случае выбора для его совершения такого характерного «орудия подскока» как не консервативная в рамках определенной природы, тем более, в рамках лишь одной из специфик подобной природы картина условий существования. То есть, если использовать некую иллюстрацию, то, как мы позволим себе определить, возможность совершения метафизического скачка вряд ли позволяет реализацию лишь в результате предъявления успехов тех вычислительных по характерному им функционалу методов предсказания течения процессов, что, например, и составляют основное достижение физического релятивизма. Если, в действительности, некие физические представления обнаруживают пригодность и для их признания в качестве средства совершения метафизического скачка, то для этого, как следует думать, обязательным и следует понимать и возможность охвата таким представлением любого из многообразия возможных явлений, именно и протекающих в соответствии с подобной схемой. Например, для физического релятивизма здесь важно получить объяснение и некоего не укладывающегося в прокрустово ложе релятивистской модели феномена, чем, в частности, и следует определять ту же самую «геометрическую скорость». То есть метафизический скачок и будет позволять совершение исключительно в случае наличия у собственно и призванной служить ему основанием «почвы», на чем и следует покоиться «трамплину» для его совершения, еще и особенностей некоей физической специфики, представляющей собой собственно порядок непременно классификационно упорядоченных, а не хаотически набросанных в такую «почву» феноменов.

Возможность наделения некоторого комплекса обстоятельств или некоторого преобразования именно метафизическим смыслом мы и будем понимать реализуемой лишь в случае обретения возможности что, именно в смысле некоторого запроса, и открывается для любой, какая только возможна, фигуры комбинации условий обрести в подобной «почве» необходимое данной фигуре типизирующее начало. Подобное важнейшее условие непосредственно возможности «метафизического скачка» мы и определим как условие классификационной целостности почвы, обеспечивающей «прочное закрепление» того самого «трамплина», посредством которого и возможно совершение метафизического скачка.

Если это так, то что именно могла бы представлять собой процедура или порядок совершения «метафизического скачка»? Здесь сразу же следует пояснить, что история познания знает и реальные метафизические скачки, такие как введение принципа инерции или химически идентифицируемой атомарности вещества, но помимо данных примеров, и практически равные им по значению познавательные революции, такие как идея биологической приспособляемости и основанного на ней эволюционного отбора. Исходя из этого и «метафизический скачок» следует понимать своего рода результатом именно так исполненного изучения некоторых обстоятельств, что и позволило решение задачи выделения нечто «чистого случая», что в качестве «фигуры случая» и позволяет рассмотрение на положении фигуры непременно фундаментального и универсального случая. То есть подобный случай не обязательно понимать означающим возможность обретения именно в качестве непременно стандартного феноменального контура, но его следует понимать указанием на возможность, открывающуюся для любого феноменального контура, включать в себя и фигуративность стандартного контура как непременную начальность. И одновременно подобная фигуративность и будет позволять проявление и в чистом виде, и, так же, и в комплексе с некоторым наличием, обуславливающим некоторое несущественное искажение ее представленности. Реальная ситуация способна свидетельствовать об изменении физическим телом характера его движения, однако подобный факт вовсе не следует понимать свидетельством способности подобного изменения представлять собой опровержение принципа инерции.

Отсюда и собственно «метафизический скачок» следует квалифицировать как именно такое особенное аналитическое достижение, посредством которого и возможно образование схемы удаления ситуативной составляющей в отношении любой ситуации, принадлежащей определенному множеству ситуаций. Некую выделяемую характеристику или понятность, чье событие выделения и следует представлять в качестве «метафизического скачка», явно не следует видеть «тождественной самой себе» в некоторой буквальной феноменологизации, но непременно и следует понимать таковой именно с позиции наличия принципов, определяющих разделение феноменального контура и любых «налагающихся на контур» условий. В таком случае и в смысле практической картины когнитивного процесса метафизический скачок следует понимать предложением такого решения задачи на отбрасывание привносимых условий, в результате которого и появляется возможность выделения того абсолютного условия, из которого уже невозможно никакое отбрасывание. Потому в смысле практической когниции метафизический скачок и будет позволять совершение именно в условиях обретения положения, позволяющего познанию констатацию следующей специфики: некий прогресс познания и следует определять именно актом констатации условия, именно так замкнутого в самое себя, что из него невозможно никакое отбрасывание. Отсюда в практическом смысле метафизический скачок и следует понимать в качестве фиаско множества попыток отбрасывания из корпуса некоего условия того, что в принципе позволяло бы понимание некоторым содержанием, включаемым в такое условие именно на правах «состава».

Поэтому «метафизический скачок» и следует квалифицировать как особого рода когнитивный акт, совершаемый в ситуации существования множества конкретных решений или представлений о феноменальном разнообразии, в результате которого и наступает возможность определения условия, фиксируемого по отношению такого множества на положении простого начала любого из образующих такое множество элементов. Отсюда и любое сомнение в простоте подобного условия явно следует определять именно той специфической дисквалификацией, что и наделяет вроде бы «метафизический» смысл именно спецификой определенной комбинации, то есть, в онтологическом смысле, спецификой «частного случая». Собственно «метафизический скачок» и будет позволять признание тем «аналитическим успехом», по условиям которого некоторый прогресс познания и следует определять обеспечившим осознание условия, отличающегося такой спецификой, как «не позволяющее для себя никакой моделирующей дискретизации».

Огл. Отчего физический релятивизм не «метафизический скачок»

Обретенное нами понимание реальности или «природы» метафизического скачка тогда и позволяет рассмотрение претензии явно одного из наиболее значимых достижений познания последнего времени, физического релятивизма именно на статус решения уровня метафизического скачка. Но мы позволим себе такой метод рассмотрения предмета подобной претензии, что явно исключает углубление в физические детали и точный научный аппарат, но рассматривает концепцию физического релятивизма на том уровне абстракции, где, тем не менее, недвусмысленно и открываются характерные релятивизму определенные логически выявляемые дефекты принятого им порядка рассуждения.

Более того, мы ограничим настоящий анализ и предметом своего рода «важнейшей претензии» физического релятивизма, хотя, возможно, это замечательное научное открытие предопределяет и иные существенные метафизические ревизии, а именно, мы рассмотрим предложенный им вывод о постоянстве скорости света и такие его следствия, как не идеальность или «эластичность» пространства и времени. До прихода эпохи физического релятивизма пространство и время в качестве специфических оснований физической меры непременно и позволяли понимание нечто идеальными началами, - физическая реальность могла изменять комплекс отличающих ее особенностей протяженности и длительности, однако уже чуждые всякой материальной принадлежности пространство и время явно понимались лишенными подобной возможности. Появившийся физический релятивизм в определенном смысле и предпослал пространству и времени судьбу представлять собой те же самые эластичные в смысле начала их регулярности физические реалии. И именно данный принципиально значимый вывод и был понят многими за новый метафизический скачок притом, что, как мы позволим себе оценить, никакие требования, непременно и определяющие возможность совершения подобного скачка, физический релятивизм, по сути, и не предполагал выполнять.

В таком случае, какие именно требования к введению новой характеристики или понятности, позволяющие определение непосредственно поступка ее предложения в качестве «метафизического скачка», и обошел своим вниманием физический релятивизм? В нашем понимании, физический релятивизм не позволил ни получения «не знающего дискретизации» начала, и не предложил и решения в части определения предмета, не позволяющего приложения к нему никаких операций интерпретирующего отбрасывания. Но какие именно основания и позволяют нам заявление подобных нелицеприятных оценок?

Тогда и следует обратиться к анализу такого любопытного раскрываемого физическим релятивизмом фрагмента картины мира, что и позволяет определение посредством отождествления именем «метрологической очередности». Чем же именно и следует понимать подобную условность? Метрологическое обеспечение как экспериментальной, так и практической деятельности непременно предполагает порядок, когда некое физическое явление, не обязательно столь феноменально конкретное, как длина ступни некоего короля, возможно, и лабораторно адаптированное, и позволяет закрепление в качестве эталона, позволяющего уже производство последующего физического соизмерения. Для этого особым образом отбирается некоторый позволяющий поддержание идентичности некоторой присущей ему особенности физический объект, для эталона массы - массы, для эталона длины - длины волны и т.п. Однако привычный метод выбора подобного объекта странным образом и не предполагает использования именно в случае модели физического релятивизма.

В данном отношении и следует вспомнить собственно доказавший постоянство скорости света опыт Майкельсона-Морли. Как же именно и понимает данный опыт концепция физического релятивизма, что здесь для нее составляет собой собственно предмет доказательства, и что же подобная теория понимает тогда метрологическим средством, собственно и обеспечивающим условие «постоянства эталона»? Анализ подобного предмета и приводит к следующей оценке: в физическом релятивизме как таковой опыт Майкельсона-Морли и рассматривается в качестве внесистемного, хотя именно он и доказывает одно из положений, собственно и лежащих в основании данной концепции. При построении себя как теории физический релятивизм никак не ссылается на данный опыт и, соответственно, не раскрывает его содержание вглубь, но исходит из той посылки, что принцип «скорость света постоянна» определяется в физической теории именно посредством принятия постулата. И, более того, именно скорость света в качестве способного поддерживать соответствующую идентичность источника и избирается в качестве подобного эталона, на основе которого, в конечном счете, и измеряется любое расстояние. Но одновременно физика предпринимает и опыты по определению постоянства скорости света опять относительно некоторого постороннего эталона меры, посредством которых она и подтверждает постоянство данной характеристики. Тогда если скорость света фактически так же постоянна, как постоянно что-либо, также допускающее использование в качестве средства подтверждения постоянства скорости света, то здесь мы не видим простого начала, поскольку видим только отсылку к наличию определенного феноменального разнообразия. То есть, скорее всего, здесь мы и наблюдаем факт воплощения в неких феноменах репрезентации чего-либо, находящего воплощение в различных субстратных или предметных формах, но как бы не проявляющегося само собой.

Следующий момент - распространение света, оставаясь постоянным по скорости (видимо, правильным здесь следует понимать выражение - оставаясь постоянным в дифференциальном представлении), обнаруживает непостоянство по иным отличающим его характеристикам. В случае если источник света удаляется от регистрирующей установки, то световой поток отличает специфика «красного смещения», если приближается - то «фиолетового». Здесь по признаку выделения не определенной «линейной» последовательности, но фактически «картины» событий то же условие постоянства скорости света и не обращается позволяющим определение «простым», - да, некоторую характеристику определенного объекта (света) следует понимать независимой от событий самого излучателя, но при этом данный объект связан с поведением излучателя другими характеристиками излучения. Кроме того, распространенный вариант критики выводов физического релятивизма содержит, здесь уместно прибегнуть к следующему определению, и условный «пример» образования картины событий, когда некоторый объект определяется развивающим сверхвысокую «геометрическую скорость». Например, если с поверхности Земли послать пробегающий по поверхности Марса лазерный луч, то он способен развить скорость скольжения по поверхности Марса далеко превышающую скорость света. Увы, невозможно выяснить физическую картину данного события, возможно, здесь наблюдаются эффекты подобные «пунктирности», но в смысле нашей задачи данное обстоятельство вряд ли существенно, важно лишь то, что физическая теория не определяет пределы внутри которых характеристика «скорость света постоянна» и позволяет задание как элементарное «простое» начало. Просто ради пояснения настоящей иллюстрации следует добавить, что в понимании физической теории принцип «скорость света постоянна» распространяется исключительно на ситуации, определяемые как «распространение фронта волны переноса энергии».

Тогда, если позволить себе переход к стадии обобщения, то физический релятивизм и следует понимать не обеспечивающим образование «почвы», на которую и возможна установка обеспечивающего совершение метафизического скачка «трамплина». И основным препятствием к наделению принципов физического релятивизма метафизическим смыслом и следует понимать отличающую эту физическую схему неспособность ответа на вопросы, касающихся определения фигуры ситуаций, содержащих простое условие. Хотя физический релятивизм и определяет некое «строгое условие», но на вопрос, возможно ли понимание подобного условия «простым», пока что данная концепция не предлагает никакого ответа, более того, она как бы и не понимает смысла такой задачи.

Тогда возвращаясь к предмету предопределяемого схемой физического релятивизма условия «неидеальности (эластичности) пространства и времени», мы уже можем указать на весьма простой источник сомнения в правильности такой квалификации. В системе, как мы выяснили, «неконституированной метрологии» физического релятивизма это условие выглядит лишь характеристикой, следующей из определенной вычислительной оптимизации.

Огл. В чем причина понятийной анархии физического релятивизма?

Как ранее мы позволили себе предположить, основным препятствием для совершения метафизического скачка и следует понимать фактическую подверженность некоторой концепции, выдвигающую некую кандидатуру в подобные квалифицирующие характеристики, печальному состоянию понятийного хаоса. Каким же именно образом мы могли бы проследить ситуацию понятийного хаоса на примере именно физического релятивизма?

Физический релятивизм, как мы позволим себе догадаться, совершенно некорректно интерпретирует такое понятие, как физическое свидетельство. Да, корпус познания предметной дисциплины «физика» не позволяет иного построения, кроме как образования посредством соединения воедино, исполняемого еще и посредством обеспечивающего такое соединение упорядочения, множества физических свидетельств, но нельзя говорить о том, что именно такого рода практику коллекционирования физических свидетельств следует понимать универсальной практикой. Даже до введения в физическую модель основных положений физического релятивизма, положим, в Ньютоновой картине физической действительности, физические свидетельства именно и функционировали в качестве некоторого рода специфическим образом получаемых свидетельств. Тогда если вернуться к уже упоминавшемуся здесь предмету метрологической базы, то используемые в Ньютоновой картине физические свидетельства и представляли собой характеристики, фиксируемые посредством отождествления с определенными началами, именно и избранными в качестве достоверно феноменальных. В данной модели время представляло собой время тех или иных часов, масса - пересчитываемую массу определенного предмета и расстояние - пересчитываемую длину своего специфического эталона, заряд - характеристику специфического заряженного объекта и т.д. Такая система также не рассматривала искусственных, но, тем не менее, логически не запрещаемых ситуаций ни с чем не связанного течения времени, нетождественности пространства возможности его заполнения и т.п. Уже фактически обеспечившая научную добротность, пусть и не более чем в определенных фрагментах физической картины Ньютонова парадигма представляла собой универсализующую систему определенных свидетельств, функционально достаточных в присущей им способности представлять собой эти определенные свидетельства.

Но Ньютонова картина, если исходить из некоторого ее анализа, огрубляла некоторые характеристики мира, к исправлению чего и обратилась тогда теория физического релятивизма. Но при этом она фактически унаследовала от своей предшественницы принцип задания свидетельству именно рамок его физической конституции, и, при этом, не подумав о том, что подобное решение и допускает уместность именно на предшествующем этапе развития физического познания, и оказалась в странном положении пленницы физического парадокса. Подобный парадокс и следует видеть в том, что предоставляемое системой технического наблюдения свидетельство или показание прибора понималось здесь в своего рода «антипопперовском смысле». Физический релятивизм фактически и продолжал исходить здесь из понимания показания нефальсифицируемым, то есть не предполагающим выделения аспекта еще и особым образом воспроизводимой ситуации «реализации возможности идентификации», когда именно данный объем обстоятельств и определяется порождающим некоторую специфическую возможность метрологической регистрации. Хороший пример механической модели такой ситуации - невозможность измерения упругих качеств шарообразного тела при касании с ним на слишком малой скорости; явным порождением непонимания явления «метрологической чувствительности» и следует видеть неизвестность в физическом познании качественно достаточной теории взрыва. В подобном смысле физический опыт и следует признать действительно обнаруживающим такую характеристику распространения поля, как «постоянство скорости света», но игнорирующим при этом целый куст сопряженных с данным условием явлений, как, в частности, красное и фиолетовое смещение.

И тогда, что любопытно, именно через такое не расследуемое в самой своей специфике показание, физический релятивизм и распространяет предлагаемую им интерпретацию на тот вычислительный аспект своих формул, что именно и указывал на непостоянство характеристик пространства и времени. В нашем смысле его и следует понимать формирующим понятие «переменности» подобных характеристик, вводя в вычислительное отношение условие «постоянства значения скорости», не расследованное на предмет присущей ему действительной простоты. Действительно, скорость света при любых измерениях постоянна, но, следует подчеркнуть, само подобное постоянство сопряжено уже с проявлением при некоторых условиях его воспроизводства и неких побочных эффектов, что и не допускает признания за ним какой-либо «простоты».

Поскольку наше рассуждение мы и видим ограниченным рамками философской рефлексии, то и представленную здесь аргументацию мы понимаем вполне достаточной в том отношении, что нам удалось установить наличие в конструкциях физического релятивизма некоего понятия, которое на деле следует понимать нечто «простым непростым». Физический релятивизм понятийно хаотичен в том отношении, что придает смысл «простоты» понятиям, что уже посредством представления картины сопряженных эффектов никоим образом не позволяют выхода на характеристику «простоты» некоторых феноменов, определяемых именно в качестве фундаментальных начал некоторых концепций. Согласно нашей оценке, именно нерешенность такой проблемы и следует определять в качестве очевидного свидетельства наблюдения и здесь когнитивной ситуации «понятийного хаоса».

Огл. Специфический когнитивный феномен «понятийного хаоса»

Обсудив некоторые представления точных наук, мы, как ни странно, вновь обратим ход анализа к предмету некоторых лингвистических проблем. Мы вновь вспомним полюбившееся нам слово «раствор» и характерную ему, согласно нашей оценке, мнимую «омонимию». Если современный человек, в отличие от своего предшественника, благодаря широкой эрудиции видит в данном слове омонимию, то его предшественник, мы позволим себе такое определение, пребывая в качестве испытывающего некоторый когнитивный дефицит, выделял в данном понятии не условия природы, но условия совершения события. Поэтому и для слоя людей, закрепивших в русской речи слово «раствор» данное слово и представляло собой отнюдь не средство обозначения нечто новообразуемой структуры, но лишь средство обозначения порядка протекания процесса, для которого действовало такое условие совершения процесса, как определенный объем свободы. Для обогативших русскую речь словом «раствор» существовало общее явление растекания, распространения чего-либо в пространстве, что в смысле уже самой присущей такому распространению техники не понималось существенным.

Отсюда и следует, что когда речь идет о закрепляемом в определенном понятии объеме его смыслового наполнения, недопустимо думать, что подобное содержание и обращается подлинной глубиной отображения смысла, собственно и допускающего возможность соотнесения именно с подобным понятием. Именно потому понятие и позволяет обращение субъектом наличия специфики смысловой добротности, в общем и целом идентичной добротности представлений его создателя, что и не выпадает из поля зрения современной структурной лингвистики, разделяющей объемы понятий, что, казалось бы, вкладывают в совершенно одинаковые понятия кочевые и оседлые народы и т.п. Однако не у кого пока что не возникало и мысли предложить в смысле понятийного синтеза отождествление и какой-либо научной дисциплины столь же пристрастной, сколь пристрастны и представления оседлых народов в сравнении с кочевыми, или монотеистической религии в сравнении с политеистической и т.п. Казалось бы, решения науки в их современной практике поверяются множеством способов, рассматриваются под разными углами зрения, оттачиваются до ювелирной строгости, однако, как бы то ни было, но думать о том, что в них уже окончательно устраняется предзаданность взгляда или влияние условия когнитивного дефицита пока что было бы несколько преждевременным. Если это так, то с чем именно мы сталкиваемся в виде собственно понятийного оформления результатов научного познания?

Скорее всего, здесь мы и сталкиваемся с тем, что позволяет обозначение посредством представления о нечто «рынке понятий». Познание в наибольшей степени и развивается как система пусть и углубленных и развитых, но, по-прежнему, как и в ситуации воздействия жизненного уклада, определенных востребований, где возможность пусть и изощренного, но, все же, реагирования доминирует в запросе на формирование характера понятия. Между пользователями понятий складывается среда тезауруса, отношения которой и определяют норму объема признаков, необходимых для передачи в коммуникации. А необходимость в осознании определенного объема признаков формируется не некими «объективными требованиями» онтологии, но требованиями понимания характера действия, совершаемого в рамках определенной практики. Подобное действие, фактически и представляя собой нечто сумму операций, необходимых для воспроизводства определенных изменений, уже пренебрегает условностями, внешними такой операционной составляющей, но значимыми в смысловом отношении.

Тогда своего рода «подключение» в некое представление других связанных с другим операционным порядком условностей и обращается необходимостью формирования нового понятия. Например, в русской речи принято обозначать загородный дом, используемый преимущественно для отдыха, хотя он по комфорту может и не отличаться от городского, как «дачу», что, собственно говоря, препятствует расширению значения понятия «дом», выражающего собой именно значение основного места проживания, на любые возможные места проживания вообще. Или, подобным же образом, наука, вводя разного рода понятия специфических «вакуумов», категорически не допускает введения условного идеального понятия «пустота», поскольку и следует в этом тому накопленному опыту познания, свидетельствующему о том, что всякая очередная расчистка пространства от еще одного вида содержания не приводит к лишению его уже всякого содержания. Тогда что же происходит в случае, когда употребление понятий обращается местом конфликта различных систем и практик ведения операций?

Вспомним тогда пример Барри Смита с «пустой бутылкой». Для любителя выпить пустой уже следует понимать бутылку, не содержащую какого-нибудь значительного количества пива, когда для санитарной инспекции, проверяющей наличие соответствующих микроскопических форм жизни на стенках такой бутылки, эта емкость уже понимается содержащей наполнение. Подобным же образом и в любой практике - для производственника «изготовленный товар» несет в себе один смысл, когда для маркетолога - явно какой-то иной, «этиловый спирт» в представлении медика и представлении химика-аналитика - это несколько разные жидкости. Для практики, таким образом, и на деле невозможно выделение «содержания само собой» или содержания «вообще», когда собственно видовая характеристика некоего предмета и обращается для практики мерой не более чем «отвлеченной» классификации притом, что мерой его подлинности именно и понимается особая операциональная адаптация основной формы предметной интерпретации. Особо яркий контраст подобного рода представлений можно наблюдать в медицине, различающей «жалобы» больного и медицински устанавливаемые «симптомы».

В таком случае именно и следуя подобной широкой аналогии, мы и позволим себе признание, что, казалось бы, в некотором отношении внешне напоминающие друг друга «время» физика и время философа - это несколько разные категории. Если для физика время есть не более чем специфика строгой регулярности функционирования часов, то для философа время - по сути, даже не важно, регулярно организовано оно или нет, но символика, выражающая собой специфику истечения. Философ, явно не вдаваясь в детали процесса «истечения времени», вводит фундаментальный, относящийся к любому, какому только возможно событию физической действительности принцип, определяющий, что время истекает. Поэтому и прямое сопоставление просто «времени как времени» и не будет иметь в условной синтетической физико-философской картине мира никакого смысла, поскольку мы не будем знать, какая именно специфика его действительности и будет исполнять здесь функцию основания.

Тем не менее, следует понимать, что подобные переплетения также никоим образом не закрыты от возможности исследования, и такой анализ вполне возможен, если рассуждающий и приложит старания в отношении объема понятий, собственно и используемых его рассуждением. Тогда и основное содержание подобной проблемы и следует видеть именно в том, что в смысле тонкой настройки понятий основное число используемых в ведущихся сейчас рассуждениях общих понятий как раз и отличает подобного рода грубость. И такого рода грубость операционального уровня в основном и формирует массовую структуру такого распространенного явления, как понятийный хаос. Познание, прибегающее к использованию лишь предметно выверенных, но операционально не уточняемых понятий именно и действует в роли основного построителя массива взаимно несовместимых представлений, фактически исключающих перенесение из одного употребления в другое. Данный вывод мы и будем понимать тем философски достаточным заключением, из которого будет следовать необходимость обращения уже к техническому анализу различий в операциональной нагруженности понятий, используемый в современном предметном познании. Не просто многочисленность вариантов операциональной нагруженности понятий, но и, главным образом, отсутствие каких-либо представлений о возможности их приведения одно к другому и следует понимать основной мерой того явления, которое и позволяет отождествление под именем «понятийного хаоса». Непосредственно же источником формирования понятийного хаоса и следует понимать обстоятельство, что при более или менее выверенной специфике предметных оснований объема любого используемого понятия, уже операциональная характеристика такого объема либо не признается существенной для фиксации, либо же просто и обращается во что-то незначимое.

Огл. Заключение

Идеей настоящего рассуждения и следует понимать идею того, что отличительной особенностью современного познания и следует видеть в некотором отношении «торопливость» с выходом на уровень метафизической интерпретации, и терпящим в подобной попытке неудачу именно потому, что познание здесь не дорастает до понимания существа требований, обязательных для совершения подобного «скачка». Потому и выстраиваемая современным познанием непременно не более чем «параонтология» и продолжает представлять собой неупорядоченное множество некоторых пусть даже и принципиально важных конкретных феноменов без обретения какой-либо перспективы ее обращения собственно новой онтологической схемой. Отсюда и своего рода метафизическую «сырость» положений современного естествознания явно следует определять неотъемлемой составляющей современного «когнитивного пейзажа».

Тогда уже в дополнение к сказанному следует уделить внимание и такому аспекту - мы в излишне обобщенной форме рассуждали здесь о вещах, быть может, непременно и заслуживающих пунктуально точного описания. Однако подобный недостаток и общая отстраненность рассуждения в целом странным образом не оказались препятствием в получении вполне конкретных и недвусмысленных оценок.

07.2012 - 12.2015 г.

Литература

1. Шухов, А., «Рутаджизм - следующая стадия материализма», 2011
2. Шухов, А., «Бытие не погонщик», 2011
4. Шухов, А., «Метрологический факт и общая теория комплиментарности», 2006

 

«18+» © 2001-2019 «Философия концептуального плюрализма». Все права защищены.
Администрация не ответственна за оценки и мнения сторонних авторов.

Рейтинг@Mail.ru